Бумажные крылья

Она обернулась, но, увидев меня, скривила губы и нахмурила свои широкие, нарочито сильно обрисованные брови. Я помнила, что так модно. Таська тоже рисовала «Брежневские запятые», и я с нее смеялась, а она показывала мне язык и кричала, что я динозавр и ничего не понимаю в красоте. Но это было в другой жизни... в той, где я еще не была влюблена в ее парня.

– Это вы! Что вам надо?

– А... а вы разве не с Вадимом?

– Нет! Не с Вадимом. Вы дура, да? Вы чего таскаетесь за ним? Он же для вас этот спектакль устроил, чтоб вы отстали! Вы ему надоели, ясно? Хоть бы постеснялись! Взрослая женщина и за мальчиком бегаете.

Но я ее уже не слышала, у меня в висках пульсировало «спектакль... спектакль... спектакль».

– Да. Скорая увезла. Антон Юрьевич похлопотал. Я хотела с ним... но ему никто не нужен ни я, ни тем более вы.

– Я поняла... спасибо.

Медленно развернулась и пошла вниз по лестнице, а потом побежала, сломя голову.

– Вы же старуха! Не нужны вы ему! Старухаааа!

Но мне было плевать, что она говорит.

Я все поняла... все поняла. Идиот, Вадим, какой же ты идиот!

Голос Антона Юрьевича заставил остановиться и поднять голову вверх. Он преклонился через перила, и улыбка медленно сползала с его лица, по мере того, как он понимал, что я ухожу.

– Вы куда? Я уже, я...

– Простите, я никуда не пойду с вами. Мне бежать надо. В другой раз... ладно?

И на улицу сломя голову к машине.

У меня там... у меня там Вадим один совсем. Гордец чертов, гордееец. Какой же он... дурак! Смеюсь, а по щекам все равно слезы текут от облегчения и от понимания.

.. понимания того, как сильно люблю его и не могу больше отказываться от него. Дня не могу без него, минуты не могу и секунды. Как воздух он мне. Воздууух мальчишка этот сумасшедший. Он мой воздух отравленный, он мой кислород самый чистый. Плевать на все.

Машину гнала по ямам и рытвинам, дождь в стекло хлещет, и ни черта дорогу не видно, дворники смахивают воду, в приёмнике орет музыка, и я понимаю, что вот оно правильное... к нему бежать – вот что правильно для меня.

Машину у забора бросила, калитка открыта оказалась, и пес из будки выскочил, хвостом виляет, не лает.

– Прячься, ты, собакен. Промокнешь ведь. Давай-давай в будку иди.

А сама до нитки вся так, что даже туфли чавкают и в лужи проваливаются. К двери подошла, толкнула обеими руками и вошла. Застыла на пороге. Вадим резко приподнялся, сел на кровати. Так и смотрим друг на друга. Время где-то там за дверью осталось. А здесь только я и он.