Бумажные крылья

– Когда она умерла, я еще очень долго не думал, что захочу когда-нибудь летать. Потом я это сделал для нее.

Я посадила птичку к нему на грудь.

– А ради меня? Ради меня ты попробуешь снова взлететь, Вадим?

Я легла к нему на плечо и повела кончиками пальцев по гладкой коже, повторяя рисунки его татуировок. Он мне не ответил, а я не спросила еще раз. Может быть, я рано задаю свои вопросы. Не время еще. Не готов он откровенные ответы мне давать.

А потом мы два дня учились в машину мою садиться и с кресла вставать.

Получалось плохо, даже отвратительно. Решили, что это будет следующий этап, потом, когда сможет на ногах устоять. Евгения Семеновна мне звонила, спрашивала о наших продвижениях и о том, приходит ли к нам физиотерапевт.

Она же мне сказала, что, если Вадим уже хорошо сидит, значит, скоро можно начать учиться стоять, а там, может быть, и начнет на костылях ходить. Но для начала ждем снятия гипса.

Тогда я решила, что мы не поедем на машине, а пойдем пешком до речки.

Точнее, он в коляске, а я повезу. Вадим долго упирался, говорил, что это далеко и мне тяжело будет. Но я хотела устроить ему сюрприз... мне казалось, что это непременно поставит его на ноги, станет каким-то толчком для нас всех.

– Пожалуйста, – сидя на корточках возле его ног и положив голову ему на колено, – ради меня. Я не хочу, чтоб ты сидел дома. Идем. Врач говорила, что тебе нужны прогулки. Ты уже и так бледный, как вампир.

– Ради тебя? – переспросил и провел костяшками пальцев по щеке, – я бы ради тебя умер, Оля.

– Неет, ради меня надо жить. Жииизнь прекраснаааа.

Вскочила на ноги и уселась к нему на колени.

– Пригласи меня на свидание, Вадим? Или ты стесняешься вывести свою женщину в люди?

Он рассмеялся и привлек меня к себе, заглядывая мне в глаза очень светлыми сине-серыми глазами, такими светлыми, какими не разу не были..

– Я всегда думал, что это ты меня стесняешься.

– Я стесняюсь тебя, только когда ты нагло на меня смотришь, а я без одежды.

Вначале он смотрел гордо перед собой, кусая щеки и стискивая пальцами ручки кресла. Я знала, о чем он думает – о том, что на него смотрят. О том, что его соседи, его знакомые, с которыми он общался, видят его вот такого в кресле. Нет, он мне об этом не говорил, но я чувствовала, я ощущала эту его отчаянную гордость, когда он жрал самого себя за этот беспомощный вид, за кресло, в котором его везут, как ребенка.

А потом это прошло.