Бумажные крылья

. таким сочным, таким гладким.

Да, ночью я с ума сходила, когда он метался и отходил от наркоза. Мне казалось, что это меня саму выворачивает наизнанку от боли вместе с ним. Бегала искала врача, чтоб дали обезболивающее. А он, когда бредил, имя мое несколько раз прошептал. Звал меня. Потом глаза приоткрывал мутные, несфокусированные, а я дрожала от удовольствия... от осознания, что в такие вот секунды обо мне... Склонялась ниже, а у него на губах улыбка появлялась дурная такая, совсем мальчишеская. Пить у меня просил.

.. и я ваткой по губам потрескавшимся вожу, а у самой слезы ему на лицо капают.

– Ничего, мы выберемся. Вот увидишь. Ты сильный. Ты ужасно сильный. Я вижу и знаю. Мы с тобой справимся, чтоб они там не говорили. Ты мне веришь, Вадим?

Конечно, он не отвечал, а я ... я как дура пользовалась моментом и жадно касалась его лица, волос, рук. Даже целовала ладони. У него сумасводящие запястья, длинные пальцы и мягкие ладони со следами былых мозолей. Я трогала их и представляла их на своих плечах, талии.

.. на груди. Они мне даже приснились, когда я задремала у его постели и подскочила от этого сумасшедшего сна.

Вот и сейчас подошла, по волосам провела, скулу погладила. Долго на лицо его смотрела – сегодня уже не такой белый, и губы чуть порозовели.

Отошла от него и села на стул, разворачивая пирог и доставая термос с чаем. Знает Ленка, что приносить надо. Мне так кстати горячее. Желудок аж сводит от голода, и, кажется, живот прилип к спине.

Я разложила пирог на салфетке, налила себе в пластиковую кружку (она же крышка термоса) чай и с наслаждением откусила кусок пирога.

Прожевала, закатывая глаза от удовольствия и запивая кипятком со вкусом мяты и лимона, как вдруг услышала:

– У вас, кажется, диабет, не? Вам разве можно сладкое?

Кусок пирога выпал изо рта, и я пролила себе на кофту чай. Подняла глаза на Вадима – он смотрел прямо на меня, чуть приподнявшись над подушкой. Чуть прищурившись и поджав губы.

– Что ж вы мне все время лжете, а? Диабет у нее!

И снова на подушки голову уронил.

– Я тоже пирога хочу. Могли бы при мне и не чавкать.

Оказывается, я на автомате продолжала жевать пирог и сжимать дрожащими пальцами чашку. Я ее тут же поставила и глотнула кусок теста.

Он ее ненавидел, и в то же время рядом с ней его трясло от эмоций. От самых разных, начиная с дичайшего раздражения и заканчивая совершенно неуместной нежностью. Да, она умела пробудить в нем нежность, притом совершенно неожиданно, и он не умел и не мог это контролировать.