Бумажные крылья

Выбившийся из-за уха тонкий завиток волос, покрасневшие щеки, улыбка только лишь уголками губ. Он никогда не думал, что его может так сильно накрыть и не отпускать. Ни на секунду и ни на мгновение. И ведь было до хрена телок. Самых разных. Он пресытился сексом на полжизни вперед и даже представить не мог, что может вот так вести от женщины. Как наркомана конченого от первой дорожки кокаина, так и его от ее присутствия и запаха.

Когда первый раз ее в больнице увидел, подумал, что мог бы ее убить. Свернуть ее тонкую лебединую шею до характерного хруста и испытать истинное наслаждение.

Пришла позлорадствовать его травме, вкусить сладкое чувство собственного превосходства. Она и так всегда смотрела на него свысока. А сейчас, когда он беспомощно лежал на кровати и не мог пошевелиться, это было более чем унизительно – принимать от нее помощь и сочувствие. Она была последней, кого он хотел бы здесь видеть. Красивая, глянцевая с идеальной причёской в отутюженном темно-сером костюме и персиковой блузке. Стройные ноги затянуты черным капроном, и туфли на невысокой шпильке. Все в ней какое-то породистое, дорогое, шикарное... не для таких жалких и убогих плебеев, как он.

Смотрел на бледное лицо с аккуратно очерченными скулами, маленьким носом и этими ее всегда широко распахнутыми глазами с тяжелым глубоким взглядом. Красивая до боли в каждом суставе и скрежете стиснутых зубов, потому что теперь еще более недосягаемая для него, чем раньше. Первое время Вадим делал все, чтоб ее прогнать. Чтоб ушла, чтоб не заботилась о нем, не смотрела на него вот в этом состоянии.

.. потому что он хотел, чтоб она видела его иным. Сильным, мужественным. Сексуальным. Чтоб смотрела на него. Как там. На остановке. Когда ее глаза заблестели самым примитивным блеском, и он почувствовал ее возбуждение так, что самого трясло и лихорадило. Бл***, он готов был отдать все что угодно за возможность вернуться туда назад, нагнуть ее над этой лавкой и жестко и безжалостно отыметь сзади, или усадить к себе на колени и остервенело насаживать на свой каменный член, обнажив ее большую грудь и ловя жадно открытым ртом напряженные соски. Он помнил, как они натягивали материю ее мокрого платья. И от понимания, что теперь никогда, ненавидел их обоих еще больше. Себя прежде всего. Потому что жалкий слабак и никчемный безногий червь уже никогда не осмелится...

Да она на него так больше не посмотрит. Для нее он теперь убогий и больной. Поэтому пусть катится к такой-то матери. Убирается на хрен из его жизни.