Толстовка, висевшая на спинке стула под крошечным окном, о которой я забыл, когда в последний раз приходил сюда; старые теннисные туфли и старый потрескавшийся компас моего деда на подоконнике; блокноты и наброски, приколотые к стенам, и свечи, растаявшие в лужицах воска на пыльных половицах.
Она внимательно изучает каждую маленькую деталь комнаты, оценивая и взвешивая каждую мелочь, как будто складывает кусочки головоломки, которые до сих пор отсутствовали. Я молча смотрю на нее, моя грудь болит, руки зудят от желания прикоснуться к ней.
Но я держу их при себе, прислонившись к стене, смакуя незнакомые, тревожные эмоции, которые все глубже и глубже вгрызаются в меня, обвивая своими щупальцами мои кости.
Я всегда думал, что найду высшее счастье на страницах книги. Я был так убежден в этом факте, что посвятил большую часть своей жизни тому, чтобы раствориться в них, ища то, что всегда ускользало от меня. Я должен был знать, что не найду того, что искал, на чернилах и бумаге. Даже поэты доверяли свои глупые сердца чужим рукам.
Особенно поэты. Это было одновременно их спасением и окончательным падением. Не зная радости любви к другому человеческому существу, они никогда не смогли бы написать о той парящей радости, которая всегда заставляла мое сердце биться быстрее. И они никогда не смогли бы запечатлеть истинное опустошение и горе, не испытав тех страданий, которые могут прийти только от утраченной любви.
Когда Элоди поворачивается, глубоко дыша, вбирая все в себя в последний раз, я признаю то, в чем упрямо отказывался признаться себе раньше: я чертовски напуган.
Эта девушка понятия не имеет, какую власть она имеет надо мной. Она даже представить себе не может, как далеко я пойду и какие миры сожгу, чтобы сделать ее счастливой.
— Не так впечатляюще, как моя комната в Бунт-Хаусе, — говорю я, когда она поворачивается ко мне лицом.
Она с улыбкой пожимает плечами.
— Эта комната мне нравится ничуть не меньше. Она твоя. Я могу сказать, что ты провел здесь много времени.
Я могу представить себе более молодую, менее пресыщенную версию тебя, которая рисует на кровати, а потом сидит в кресле и читает «Остров Сокровищ».
Я хрипло смеюсь и киваю, глядя себе под ноги. И то, и другое я проделывал больше раз, чем могу сосчитать.
— А как выглядит твоя комната внизу? — спрашивает она.
— Стерильная. Мрачная. Пустая.
Она принимает это описание без вопросов.
— Тогда я не хочу спать там, внизу. Я хочу спать здесь.
