Окинув взглядом коридор с маленькими окнами-иллюминаторами вдоль его северной стороны и четырьмя дверями, выходящими из него с другой стороны, она глубоко хмурится.
— Это убежище моей матери, — говорю я. — Она приходила сюда рисовать и читать. Иногда она спала здесь, наверху. Теперь я утверждаю, что это мое место, но моему отцу это не нравится. Он говорит, что это расстраивает его новую жену. Но это не имеет никакого отношения к Патти. Он просто ненавидит то, что я предпочитаю проводить свое время здесь, наверху, с призраками моей умершей матери, вместо того чтобы страдать внизу вместе с остальными в стране живых.
Иногда он грозится все убрать отсюда и заложить дверь кирпичом.
— А почему он этого не сделал?
— Потому что знает, что я сожгу весь этот чертов дом дотла, если он это сделает.
Элоди просто кивает, принимая это как правду обо мне, которая имеет смысл.
— Значит, у нас будут неприятности из-за того, что мы пришли сюда? Он что, рассердится?
— Он всегда сердится. Впрочем, не волнуйся.
Он не будет сердиться на тебя. Ты же гостья. Когда ты встретишься с ним, он будет милым, заинтересованным и очаровательным, и ты будешь удивляться, как я мог так сильно его ненавидеть. Ты примешь его сторону и подумаешь, что я совершенно неразумен, отказываясь падать на пол и поклоняться у ног этого ублюдка.
Элоди закатывает глаза. Она так чертовски красива, что один ее вид кажется ударом под дых. Затем она качает головой.
— Нет, Рэн, я знаю все об отцах-социопатах. Я имею дело с одним из них всю свою жизнь.
Я знаю, какой фронт они выставляют перед всем остальным миром. Я всегда буду видеть сквозь эту шараду, независимо от того, сколько других людей она может обмануть. Давай. — Она мягко улыбается. — Почему бы тебе не показать мне все? Расскажи мне о своей маме. Я хочу знать о ней все.
Эти картины спокойнее моих. Синие, черные, серые и белые цвета мягче, гораздо тоньше и более продуманы, чем мои. Элоди расхаживает по половицам маминой студии, по очереди изучая каждое полотно, откидывая пыльные тряпки и позволяя тяжелым простыням упасть на пол.
Ее пытливые глаза перебирают мазки, кончики пальцев застывают прямо над поверхностью масляной краски, как будто она мысленно проникает внутрь картины, поглаживая их с таким благоговением, что у меня сжимается грудь.
Мне гораздо удобнее писать свои бурные пейзажи. Моя мать рисовала людей. Ей нравилось запечатлевать эмоции и ум в чьих-то глазах, и она была чертовски хороша в этом тоже.
