У меня нет причин скрывать правду.
— Для него это была не игра, не так ли? Это было настоящее наказание."
"Ударная волна паники взрывается в моей груди. Она выплескивается наружу, посылая адреналин нестись по моим венам, распространяясь по мне, как та молния, которая раньше стреляла по небу. Он ничего не может знать о моем отце. Он ни хрена не знает ни о моем прошлом, ни обо мне. Все, что он думает, что знает, неправильно, так почему же мне кажется, что он раскопал все мои уродливые секреты? Это заставляет меня внезапно почувствовать себя грязной.
— Мой отец здесь ни при чем, — натянуто говорю я.
— Наши отцы формируют нас, — говорит Рэн, вставая во весь рост. Огонь позади него оживает с ревом, словно адские черти только что прыгнули по его команде, повинуясь его призыву. — Я много читал о твоем старике. Чему еще он тебя научил? Муай Тай?
— Нет.
— Ах да. Израиль. Наверное, он научил тебя крав-мага.
Мне не нравится, что он может так много обо мне знать. Это несправедливо, что он вооружен информацией, которую я не знаю о нем.
Есть вещи... вещи, которые он не может знать. Вещи, которые были похоронены так хорошо и так глубоко, что даже он не смог бы их выкопать.
— Не понимаю, причем тут это, — говорю я.
Он надувает губы.
— Ты все еще тренируешься? Я сам немного знаю крав-мага. Мы могли бы спарринговать.
— Нет.
— Нет, ты больше не тренируешься, или нет, ты не хочешь спарринговать со мной?
— Нет, я не тренируюсь. Зачем мне это делать, если я не обязана? И может быть, мы уже перестанем говорить о моем отце, пожалуйста? Это личное.
Рэн отмахивается от моего холодного тона.
— Твое желание для меня закон.
Тихо и плавно, как пантера, он пересекает маленькую комнату и останавливается передо мной. Пряди волос падают ему на лицо, создавая мокрую завесу, которая закрывает глаза. Но я все еще чувствую их силу, обжигающую мою кожу. Он облизывает губы, его рука тянется вверх, заставляя меня отпрянуть.
Она останавливается в дюйме от моего лица. У него руки пианиста, с длинными, ловкими пальцами.
Я просто прикована к ним взглядом, думая о том, что он может сделать ими, если его не остановить. Его ногти все еще покрыты тем же облупившимся черным лаком, который я заметила в свой первый вечер в Вульф-Холле.
— Ты такая пугливая малышка, — ворчит он.
Я возмущаюсь тем, как его голос заставляет мою кожу покрываться мурашками.
— Прости меня за осторожность, но я ничего о тебе не знаю. Мы не друзья, — огрызаюсь я в ответ.
