Бунтари не попадают в рай

 – Честное слово, это профдеформация – ну не умею я вести нормальные диалоги. Каждый разговор рано или поздно начинает напоминать допрос. На самом деле я просто хочу максимально прояснить сложившуюся ситуацию. Так нам всем будет проще в ней разобраться.

Я знаю, что эти вдруг взявшиеся из ниоткуда мягкость и якобы стремление помочь до предела обманчивы, но все же решаю прикинуться дурочкой и сыграть по его правилам. Пусть думает, что я повелась на эту уловку.

– Ну ладно, – виновато улыбаюсь и, опустив руки, делаю вид, что готова на откровенность.

 – Мы с Глебом совершеннолетние и на самом деле занимались тем, чем по закону уже имеем право заниматься. Если вы понимаете о, чем я, – сконфуженно хихикаю. – Из-за этого мне было немного не по себе говорить вам об этом.

Молодой полицейский в форме многозначительно хмыкает, явно купившись на мои слова, однако лицо Невзорова остается непроницаемым.

– Понятно, – наконец кивает он, а затем переводит взгляд на своего коллегу. – Леш, оставь нас с госпожой Кац наедине ненадолго.

Буквально пять минут, ладно? Я тебя клику.

Брови молодого полицейского изумленно дергаются вверх, но вслух он не возражает и не задает вопросов. Молча поднимается с места и покидает кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

– Стелла. Я ведь могу вас так называть? – спрашивает Невзоров и, не дождавшись моего ответа, продолжает. – Позвольте откровенность в ответ на откровенность. Я бы не стал вас так мучить, если бы не одна любопытная деталь, всплывшая в результате экспертизы.

Следак загадочно замолкает, явно испытывая мое терпение, но я собираю волю в кулак и молчу. Излишняя заинтересованность сейчас никак не сыграет мне на руку.

Убедившись, что я не стану задавать уточняющих вопросов, он садится в освободившееся кресло своего коллеги и снова подает голос.

– Судмедэксперты высказали предположение, что смерть Игоря Белянского наступила еще до пожара. Кости черепа слегка деформированы, – его слова звучат, как выстрел. Прицельный выстрел в самое сердце.

 – Именно поэтому любая деталь того вечера имеет значение. Понимаете, Стелла?

По-хорошему сейчас не помешало бы что-то сказать, удивиться или хотя бы покивать головой, но меня словно парализовало. Язык одеревенел и стал непослушным, а отдел мозга, отвечающий за реакцию, как-то резко впал в спячку. Только обезумевшее сердце колотится со скоростью света, и его стук отдается тупой ноющей болью где-то в области солнечного сплетения.