Бунтари не попадают в рай

Судя по всему, кадр сделан где-то в Северном районе города. На заднем плане виднеются кирпичные высотки, в то время как у нас в округе сплошные панельки да частный сектор. Глеб стоит на тротуаре, засунув руки в карманы широких джинсов и смотрит прямо в камеру. На его голове – неизменный капюшон толстовки, а на губах – широкая улыбка. Такая искренняя и заразительная, что уголки моего рта тоже дергаются вверх. Совершенно непроизвольно.

Бестужева сложно назвать эталонным красавцем, но все же что-то интригующее в нем есть.

В каждом его движении, в каждом взгляде сквозит какая-то шальная энергия бунтарства, молодости и дерзости. Он носит исключительно черные шмотки, но при этом умудряется быть ярким. На него хочется смотреть, его хочется слушать. Наверное, это природное обаяние или что-то типа того. Вряд ли этому можно научиться – с такой харизмой люди только рождаются.

Провожу пальцами по экрану, стремясь еще немного увеличить снимок, чтобы разглядеть сережку в его ухе, и вдруг как-то абсолютно случайно ставлю фотке лайк.

Растерявшись от собственной криворукости, я одергиваю ладонь от телефона и озадаченно хмурюсь.

Глеб онлайн, а значит, уже видел позорное свидетельство того, что я рыскала на его странице. Если уберу лайк – подумает, что стушевалась. А это еще хуже. Поэтому оставлю все, как есть. Пускай виртуальное сердечко будет своего рода утешающим призом для Бестужева. Дружить-то я с ним отказалась.

– Стеллка, блин! Какого черта не откликаешься? – в комнату вламывается Игорь.

Я терпеть не могу, когда кто-то вторгается на мою территорию. Особенно без стука и приглашения. А этот ублюдок завалился прямо в момент переодевания. Почему он такой тупой и беспардонный?

– Я вообще-то не одета. Выйди, – цежу я, с ненавистью глядя на Игоря.

Интуитивно хочется обнять себя руками. Спрятаться от липкого мутного взгляда, который бесстыдно шарит по моему телу. Скрыть от него хотя бы грудь, которая облачена в тонкое кружево полупрозрачного лифчика.

Но усилием воли я запрещаю себе шевелиться.

Не желаю, чтобы Игорь учуял мой страх и смущение. Почувствует слабость – возомнит себя хозяином положения. Решит, что у него есть надо мной власть, захочет прощупать ее границы.

Тут как в противостоянии с диким зверем: запаниковал – считай, погиб. Твердость духа – это единственное, что у меня есть, и я не позволю подонку Игорю ее пошатнуть.

– А девочка созрела, – присвистывает он, окатывая сальным взором мой обнаженный живот.