— Титов!
— Все, Титова, иди сюда и спаси меня. Кто, если не ты?"
"Садится на диван, а я обхожу Германа со спины, достаю из аптечки все, что может пригодиться, и поднимаю глаза. Рука с ваткой и перекисью замирает.
Его спина целиком забита татуировкой. Это одна большая картина.
Что-то атмосферное, даже пугающее. Использованы разные стили, но в целом тату смотрится очень сюрреалистичным, тем не менее безумно притягивает взгляд.
Рисунок темный, выполненный черным цветом. Ветхий, даже заброшенный дом в дремучем лесу.
В окнах не горит свет — жилище было оставлено. Дом и сосны вокруг него укутаны туманом.
Я не знаю, кто это нарисовал, но у меня подкатывают слезы.
От картины веет одиночеством, безысходностью, концом жизни.
Тату тянется от плеч до самой поясницы. Это большая работа, в ней замешано много крови и боли.
Сама не замечаю, как кладу руку на спину Германа. Веду пальцами по полной, безжалостной черной луне, ниже, к макушкам сосен, еще ниже, по раскидистым ветвям к крыше дома. Очерчиваю дверь, понимая, что она никогда не откроется и в нее никто больше не войдет.
Рука скользит все ниже, по мерзлой, кажущейся мертвой земле, ловит дымку тумана, которая тянется вбок.
И я веду пальцами по этой дымке, по ребрам под рукой. Пальцы останавливаются под грудью Германа, там, где ощущается биение сердца. Рисунок заканчивается на двух маленьких фигурах. Не распознать, кто это. Одна чуть больше, вторая меньше.
Я не знаю, кто это. Мужчина, женщина, ребенок? Может, вообще призраки.
Хотя нет, знаю. Конечно, знаю.
— Не плачь, котенок, — хрипло говорит Герман и стирает шершавым пальцем мне слезу, а вторую руку кладет поверх моей, прижимая ее к сердцу сильнее.
Я чувствую, как оно наращивает ритм, стучит гулко, отзывается.
Поднимаю взгляд и смотрю на мужчину, которого любила когда-то очень давно, кажется, в прошлой жизни. В той, где я была наивной фантазеркой, надеющейся на светлое будущее.
Герман проводит по моему лицу костяшками пальцев, устало улыбается.
— Это… — мой голос осипший, как после долгой ангины, — это очень красивая татуировка.
Вместо ответа Герман продолжает гладить меня по щеке, не сводит взгляд с моего лица.
— Когда… когда ты сделал ее?
— Двенадцать лет назад, — отвечает он.
— Расскажешь, что она означает? — мне почему-то нужно знать, почему Герман вот уже двенадцать лет носит на себе эту нарисованную жизнь.
Титов усмехается, но продолжает смотреть на меня с теплотой.
— Когда-нибудь я расскажу тебе.
