Обнимаю подушку, утыкаясь в нее носом, и стону. Как же мне хорошо…
Так и засыпаю, как дурочка, с улыбкой на лице.
Просыпаюсь через некоторое время. Часы показывают девять утра. Беру полотенце и быстро на цыпочках пробегаю в ванную. Купаюсь, привожу себя в порядок. Надеваю джинсовый сарафан и футболку. Ловлю себя на мысли, что не перестаю улыбаться.
Бабочки в животе сходят с ума и сводят с ума меня. Голова идет кругом. Может, я заболела? Прикладываю ладонь ко лбу — нет, кожа нормальной температуры.
Э-эх, эта болезнь называется по-другому и не лечится ни одним из существующих лекарств.
Тут может помочь только один-единственный человек, желательно в большой дозировке.
Как он там, бедолага? Проснулся ли? Надо позвонить в гостиницу, проведать парня. А еще лучше сходить. Точно. В кухню захожу, напевая песенку и прикусывая губу, потому что, если не делать этого, от улыбки лицо треснет по швам.
— Нагулялась?
И покатилось с горки вниз мое хорошее настроение. Упало на острые скалы и разбилось, превратилось в кровавое месиво без возможности восстановления.
— И тебе доброе утро, мам, — прокашливаюсь.
— Я видела, когда ты вернулась. И в каком виде — тоже.
Стараюсь держаться. Не хочу ни ссор, ни криков с претензиями.
На столе в тарелке лежит горка румяных сырников. Сглатываю, понимая, как сильно проголодалась. Включаю чайник, становлюсь к маме спиной. Дышу, пытаясь справиться с негативом, которым отравляет мать.
— Повернись лицом к матери, когда она разговаривает с тобой! — кричит она.
Дергаюсь.
Оборачиваюсь, складываю руки на груди.
— Что ты хочешь от меня услышать, мам? — спрашиваю устало.
— Скажи, что ты делаешь со своей жизнью?! — верещит, подается ко мне, будто ударить хочет, но тормозит. — Я пять лет мирилась с тем, что ты непонятно кем работаешь! Ты же даже не фотограф! Тьфу, а не работа. А сейчас что? Поварихой решила пойти?!
— Кондитером, — поправляю ее.
— Как ни назови — один хрен кастрюли мыть будешь!
— Значит, буду! — выкрикиваю, не сдерживаясь.
К горлу подступает ком.
Хорошее же было утро, и вот безнадежно втоптано в грязь.
— Вот ты как заговорила? — переходит на ультразвук.
— Да что я такого сказала-то, господи?! Я выйти из комнаты не успела, как ты мне кучу проклятий заготовила. А за что, собственно? Я не сделала ничего незаконного, постыдного или предосудительного!
— То есть, по-твоему, то, в каком виде ты вернулась, не предосудительно? — голова трещит от ее крика.
— Осуждаешь меня только ты. Всегда, — не сдерживаюсь.
