По губам, которые я уже почти до крови сжала. По тому, как я поднялась с кресла, готовая рвануть на неё.
Он хватает её за руку и почти выволакивает в коридор, несмотря на её визг и дерганье.
— Не смей меня трогать! — вопит она, — Я имею право знать, с кем ты спишь, Саша!
Он не отвечает. Его спина натянута, как струна. Он просто уводит её. Уносит грязь прочь.
Я намеренно не смотрю на Карину. Не произношу её имени. Не пытаюсь что-то объяснить. Потому что больше не хочу. Устала. Устала прощать, оправдывать, надеяться.
В пятнадцать лет я бы, может, и поняла всё это. Истерики. Жесты. Протест. Но сейчас?
Сейчас у меня не осталось ни капли оправданий. Ни как у матери. Ни как у женщины. Только пустота. Только глухое, вязкое разочарование.
Моя вина тоже есть. И Сашина.
Мы оба сломали её по частям, думая, что воспитываем. Строим. Направляем.
Я правда пыталась всё исправить. Искала подход, просила прощения, признавала свои ошибки. Да, была строга. Но из лучших побуждений.
Пыталась.
Но это не помогло.
И сейчас кроме ноющей боли под рёбрами, сжавшейся в комок, и ощущения, будто меня сожгли изнутри, — ничего не осталось. Только пепел.
Я наклоняюсь к дочери, глажу по холодной руке, смотрю в её усталое, испуганное лицо. — Доченька, я поеду домой. Завтра буду у тебя. Не волнуйся, эта женщина тебя больше не потревожит. Я поговорю с охраной. Её сюда не пустят.
Она молча кивает. Даже не плачет. Слёз не осталось. Всё — выжато. Как и у меня.
— Мам, — Карина зовёт меня, но я не поворачиваю головы.
Губы плотно сжаты, плечи будто налились свинцом.
Я делаю вид, что её не существует. Что в этом пространстве есть только я, Даша и гнетущая тишина, из которой выбиваются только короткие гудки капельницы.
Говорят, что самый жестокий вид наказания — это игнор. Когда ты рядом, говоришь, дышишь, а тебя будто нет. Воздух дрожит от напряжения, а ты всё равно — пустое место.
И сейчас я могу только это. Только такую жестокую форму тишины я способна предложить своей старшей дочери.
Потому что вся внутри уже выгорела. Пусть это несправедливо. Пусть жестоко. Но ничего мягкого во мне больше не осталось.
— Мамочка, — Даша зовёт тише. С её губ срывается мягкий, почти детский звук, и она тянет ко мне руки, как раньше, когда ещё не умела говорить.
Я обнимаю её. Глажу по спине, чувствуя, как хрупкое тело прячется у меня в ладонях, и её дыхание чуть учащается.
Она старается быть сильной, но я-то знаю. Она напугана. Измотана.
