Только чувствуя его толчки и судорожно сдавливающиеся собственные стенки…
Влад.
Он заклеймил меня окончательно.
Пропитал собой.
Проник и в сердце и в душу.
Взял все, не только тело, всю меня — насквозь. Окончательно. Я вся — действительно его.
Глава 8
Влад.
Сладкая-сладкая моя девочка…
Снова отключилась, а я повалился рядом и смотрю на нее. Век любоваться бы способен.
Провожу подушками пальцев по подрагивающим ресницам.
Глажу лицо, щеки, веки, — осторожно, чтобы не разбудить.
Вдыхаю аромат невозможный золотых волос.
Свежесть. Свежесть нетронутого снега. Она такой и остается.
Даже несмотря на то, что уже тронул. Так тронул, что вся в следах моих осталась.
Нежная.
Такая нежная, такая невинная, но под оболочкой ураган страсти, что просто сбивает с ног.
Никогда бы не подумал.
Никогда бы не рассмотрел это безумие страсти в такой невинной девочке.
Прячется в ней эта чувственность, страсть, всю душу на хрен переворачивающая.
Сердце дергается, как подумаю, что мог пройти мимо. Что другому бы кому-то досталась и вот эти все слова ему бы могла выкрикивать.
Не отпущу уже.
Сама ко мне пришла, сама согласилась.
Чувственная, такая чувственная моя девочка.
Да я бы и не отпустил.
Все равно у себя бы держал. Ждал бы.
Дерьмо бы это закончилось и тогда больше бы внимания уделил.
Знаю, любовь не купишь. Не подведешь к ней.
Но я бы, блядь, подвел.
Я бы ее каждый день с ума сводил бы, пока не сдалась, пока не согласилась бы. Не было у нее шанса не быть моей. С того самого момента, как глаза ее — небесные, голубые, невозможные, мне в душу острыми льдинками своими впились.
Никаких шансов у тебя, девочка, не было.
Моя.
Сразу же в сердце у меня отбилась.
Может, сам тогда не понимал, насколько.
И вот — лежит этот чистый нетронутый снег, что лавиной меня задавить на хрен способен, — а сама не понимает.
Лежит рядом, а я все дела, блядь, похерил.
Как пацан беззаботный глажу волосы и дурею, забыв обо всем на свете. Как будто и всего мира, на хрен, нет за окном.
И войны нет и смертей и похищенной Регины.
Как будто мы с ней на окраине мира, а за нашими окнами — тишина. И снег. И ничего, блядь, больше нет, кроме нашего сплетающегося дыхания.
Никогда такого не чувствовал.
Но, блядь, кажется теперь, что вот это — оно самое правильное в жизни, самое верное на всей земле.
Лежать вот так вот рядом.
С отпечатком своего имени на губах. Которое она в них кричала, содрогаясь.
Вот ничего главнее будто и правильнее вот этого в жизни нет.
