— Не смей! Никогда больше так не смей! — ору, как ненормальный, поднимаясь, трясу ее, как тряпичную куклу. А ноги, блядь, по снегу разъезжаются. И кислорода в легких ни хрена не остается. — Никогда больше! Ты слышишь? Слышишь, Дааааша! Даша, твою мать!
Заношу во двор, распахиваю ногой двери в дом.
Василий успел сориентироваться, как только подхватил Дашу, мои люди уже на месте были.
Но, блядь, мог бы и не успеть! Он ее вообще выпускать из дому не должен был!
Срываю шубу с нее, сбрасываю свое пальто. По дороге. На пол.
Заношу в ванную, так и подставляя под горячие струи воды, в свитере, в штанах.
— Никогда, — сжимаю подбородок, сминаю пальцами губы. — Поняла меня, Даша! Поняла!
Глава 18
И как безумный на губы ее набрасываюсь.
Рву мокрый потяжелевший свитер.
Сжимаю грудь, раздавливаю соски под пальцами.
Не целую, не ласкаю, — жру ее, зубами ударяюсь о зубы.
И трясет всего. Жаркая вода не помогает. Блядь, если бы я ее потерял… Чуть не потерял!
— Дурочка моя сумасшедшая, — жадно распахиваю ноги, дергаю вверх, на плечо себе закидываю.
— Девочка моя невозможная, — дергаюсь, вбиваюсь, в волосы впиваюсь. На кулак наматываю.
Дико. Озверело. Без тормозов и планок. Задыхаясь.
— Я тебя разодрать за это готов, Даааша!
Цепляется ногтями за плечи.
А я мну тело, вколачиваясь, вбиваясь.
Сжимаю нежную кожу — до отметин, до синяков, — и разжать не могу. Никак не могу.
Только дергаю на себя ее бедра, пульсируя в узком жарком теле. Дергаясь в ней как в агонии.
И марево перед глазами.
Пью ее, беру, вталкиваюсь, стоны ее в ушах выстрелами взрываются и лепет ее слышу, чтоб простил, что не могла так просто в стороне стоять, что не подумала.
— О тебе только думала, Влад. Как с ума сошла, когда увидела. Прости… Но… Не могла… не могла по-другому… Бросилась. И еще раз сто бы бросилась, если бы…
— Молчи, — дергаю за волосы, до крови прикусываю шею."
"— Молчи, Даша, — вколачиваюсь в нее, а перед глазами — другое. Перед глазами она — распростертая, блядь, на снегу этом под черным небом. С глазами неживыми, стеклянными.
С волосами своими золотыми, разметавшимися. Только глаза стеклянные и из губ струйка крови течет.
— Молчииии, — рычу, лицо сжимаю.
Вталкивая язык в рот, так, чтобы до горла, до внутренностей ей достать.
Чтобы не только губами, чтобы, блядь, и внутри себя замолчала. Чтобы думать о таком больше не смела никогда. Даже во сне.
До вспышек из глаз луплю бедрами о ее бедра. Так, что кости наши ударяются. Захлебываюсь хлипким звуком наших тел.
