Я если надо, вторую бойню прямо здесь, в столице устрою.
— Мы не остановимся, брат, — кивает Лютый, откупоривая флягу, передавая мне. — Мы тут на хрен все с землей сравняем. Все потеряем, то Регинку твою найдем. Слово мое.
И мы снова на самом деле ничем не изменились.
В пыли и гари. В запахе пороха горьком.
В оборванных, пусть и запредельно дорогих шмотках.
И знаем, — только собственная сила — одна она лишь в нас и есть.
И как в юности оборванной и лихой, злой, — вот снова по схронам, под пулями ползаем. И хрен знает, как и тогда — выгребем или нет.
Ничего на самом деле почти-то и не изменилось. Дороже только стало. Да масштабнее. А по факту — все тоже самое. Уровень другой, людей больше. Но таких, настоящих, которые рядом и на все с тобой пойдут, до самого конца — таких единицы. Практически и нет.
И только вот это важно. Все остальное — чертова проклятая мишура. Которой хоть и владеешь, да как бы она тебя и не сгубила.
И чем бы не владел, — а все богатство наше, блядь, одно. Люди, которые рядом. И ни хера на самом деле больше.
Только ни хрена эта сила может и не помочь.
Можем все с землей сравнять — и труп Регинкин получить в пакете мусорном.
Тот, кто решился, готовился явно давно и очень старательно. Ему империя нужна, а не развал и война с взрывами и крахом по всей столице.
Шатаюсь, как пьяный, возвращаясь домой. Еще затемно.
Где эта сука? Из каких углов следит, за нами смотрит?
Да и я хорош.
Девочку свою тоже напоказ выставил. Нельзя было иначе. Тогда — нельзя.
Но урод тот, что Регину выкрал, ее хорошо рассмотрел.
Прекрасно заметил.
Я ведь и для него тем, что с ней все это время рядом, что у себя поселил — тоже будто на блюдце поднес.
И вроде под охраной. Надежнее некуда.
И в доме собственном моем, куда не пробраться.
А все равно, Даша сейчас — чистая мишень.
И я сам будто для урода этого, что как невидимка, как сквозь землю провалился, ее сейчас на самое видное место собственными же руками и выставляю!
Швыряю изгвозданную одежду прямо на пол кабинета.
Смываю кровь с лица, обтираю гарь.
Привычно.
Так привычно, будто и годы не пролетели.
О тихой, блядь, спокойной жизни мечтали мы когда-то, лихие пацаны. Что всех нагнем и заживем по-человечески!
Зло берет. Судорогой лицо искривляет.
Много счастья Назар с Диной наелись? А сейчас она, без него — сколько счастья этого гребаного горстями жрет?"
"Столько, что горлом счастье это из нее так и хлещет!
Нельзя.
Не созданы мы ни хрена для этого.
Не в нашей жизни, — то, что было.
