Цена искупления

"

"Квартира выглядела так, будто по ней прошелся фронт: пустые бутылки, смятые листы бумаг, осколки разбитой рамки. Воздух пропитался перегаром, остатками табака и чем-то острым, душным. Отчетливо пахло виной.

На полу, среди осколков, лежало фото Елены. Её улыбка теперь казалась далекой, почти издевательской. Рядом — треснувшая рамка, стекло раскрошилось, как что-то внутри него. Он зажмурился, но воспоминания вырвались наружу. Слишком яркие и болезненные.

Степан провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него и ночь, и память.

Слова командира пришлись кстати.

— Что я делаю с собой.… — выдохнул, не надеясь на ответ.

С трудом поднявшись, он принялся за уборку. Как после пожара — зачистка зоны, прежде чем можно будет строить что-то заново. Веник, совок, мешок для мусора. Стекло под ногами хрустело, как лед под тяжелым сапогом.

Он двигался машинально. Вытирал стол, собирал бутылки, складывал документы в стопку. Но в каждом углу была Лена. Как безмолвный свидетель его падения.

Шарф на крючке. Чашка на полке.

Заколка, забытая на краю тумбочки. Все цеплялось за взгляд, пронзая сильнее, чем слова. Вина и разочарование. И ничего уже не исправить.

На кухне — холодильник. Он открыл дверцу. Пустота. Йогурт с истекшим сроком годности, засохший хлеб, забытая бутылка воды. Он закрыл его.

— Кофе, — прошептал. Хотя бы что-то простое. Что-то, что не развалится в руках.

Включил чайник. Открыл банку, зачерпнул кофе. Руки сильно дрожали, похмелье давало о себе знать. Крупинки просыпались на стол, и Степа стиснул зубы.

Даже это — не получается нормально.

Справившись с такой сложной задачей, он сел, обхватив кружку ладонями. Пар поднимался, щекоча нос, но внутри было все то же — холод. Вкус горечи, не от напитка. Степан смотрел в чашку, будто в неё могла провалиться вся боль, весь страх, все ""почему"".

""Что теперь?""

Ответа не было. Только стук в висках и пепел в груди.

Он пытался сопротивляться. Держаться. Сделать глоток кофе, нащупать опору, но все было напрасно. Пустота возвращалась с новой силой.

Думать об этом было невыносимо. Сын не его. Елена мертва. Он виноват. И точка весом с многотонную плиту.

С каждым разом, как только мысли возвращались к этим словам, его скручивало. Жгло изнутри. Он чувствовал, как сам себе становится противен — за слабость, за жалость к себе, за бессилие.

И всё же Степа встал. Натянул куртку, сунул ключи в карман.

На улице ярко светило солнце, но он шел, будто сквозь туман. Ноги сами несли его. Знал, куда.