Чай с жасмином

Я вживаюсь!

— Сестра! — скептически фыркаю я.

— Ой, да перестань, ты же все понял. Чо такого?

— Да, понял я. Не трогай ее, ладно. И не учи этому всему. Мне это не надо.

— Ладно. Но ты ее тоже не накаляй. Возьми и все! Переживает ребенок.

— Не могу!

— Почему?

— Потому что, Маш, секс для нее — это изнасилование, которое, она, как послушная жена должна потерпеть. «Нельзя сопротивляться»! — закрываю я глаза, меня передергивает снова. — А если этого изнасилования не случается, значит, она плохая жена. И переживает она именно поэтому.

— Чего?!

— Как-то так… Не по любви у них замуж идут. Ее отдали чужому мужику. Как рабыню. И должна терпеть. А он… Как женщина мне скажи — что я должен делать? Мне тоже насиловать?! Для спокойствия ее души, что она правильная жена!

— Ну, поцеловать-то ты можешь?!

— Могу… — мучительно сглатываю я.

— Так целуй горячее, мужчина! Пусть сама тебя изнасилует."

"Глава 22 — Допинг

Чтобы не дразнить нас запахами всякой вкуснятины, девчонки обходятся творогом с фруктами.

Допиваю. Яся заваривает мне чай. Подает. Пусть! А то опять начнет беспокоиться на счет своей бесполезности.

— Спасибо, Ясь.

Заглядывает мне в глаза, после первого глотка.

— Что такое?

— Так сделала?

Так! — Кивая улыбаюсь.

В прозрачной кружке плавают цветочки Жасмина. И я вспоминаю про ее колечко.

— Ясенька, ты говорила — мама русская.

— Да. Она уехала. После как я родиться. Не встречаться с ней, — грустно качает головой.

— Почему уехала?

— Харем… Русские — гордые. Не хотят большая семья. Дети — только свои. Другие жены — плохо.

— Почему тебя не забрала?

— Как это? — удивляется она. — Как забрать? Я — семья! Развод… Что на тебе — уходи. Ребенок — в семье остаться. Жены заботиться.

— У них дети собственность отца, ты чего телек не смотришь? — грызет яблоко Симка.

— А ты имя ее, фамилию знаешь?

— Отец не говорить о ней. Сердиться до сих пор. Ее хорошо приняли. Все давал! Любимая жена.

Показывает колечко.

— Мам Амина передала. Когда замуж отдавать. Когда сюда ехать.

— А давайте, найдем Ясину маму? — оживает замершая Симка.

— А можно?! — смотрит с тревогой на меня, щеки горят. — Отец сказать — нельзя. Джан — нельзя. Сам только с ней говорил, документы делать. Она подписывала. Гра-ждан… — неуверенно.

— Гражданство?

— Да.