Поужинаем вместе… Идет?
– Я перезвоню, – сказал Реми. – Если смогу – то с удовольствием.
Покинув Аэрофлот, Максим пошел по Елисейским Полям, вдыхая, вбирая на прощание воздух Парижа.
Теперь, когда у него лежал в кармане билет, груз забот и печалей как бы отодвинулся, отступил, словно билет в Москву образовал между ним и всеми событиями некую дистанцию, если еще не в пространстве, то в ощущениях. Даже боль от страшной дядиной смерти притихла, притупилась. Хотя бы настолько, что сейчас, впервые со дня своего приезда, он по-настоящему залюбовался Парижем.
Нарядный, как рождественская игрушка, этот город был полон ленивой неспешности, праздничной праздности; улицы и кафе были заполнены неторопливым народом, врастяжку смакующим Париж. Это было как теплая утренняя нега, как расторопный поднос в постель, и кофе с горько-терпкой, будоражащей ноздри поземкой седого парка на черной обжигающей поверхности, и – обещанием удачи – сдобный, чуть сладкий дух горячих круассанов… Это было как вечерний бокал красного вина, в котором плещет, разбивая рубиновые грани, свеча, и капля сползает по тонкой ножке, и, бледнея, медленно впитывается в розовую скатерть, и ты перекатываешь и греешь во рту терпкий глоток, вчувствоваясь в весь его букет, во все оттенки вкуса и запаха, и потом проглатываешь, слушая, как он медленно втекает в тебя, оживляя и снимая усталость…
Так Париж втекал в вены чистой энергией стройных архитектурных линий, всегда праздничной палитрой витрин, кафе, цветов, налетающей с ветром старой песенкой Ива Монтана, которую играет на аккордеоне мальчик, обходя кафе… Максим не много путешествовал: видел Германию и Штаты; но уже знал, уже чувствовал, что Париж – это пространство, на редкость успешно гармонизированное человеком и не имеющее себе равных на земле.
До свидания, Париж. Надеюсь, мы с тобой еще встретимся. В других, лучших обстоятельствах…
На автоответчике Максим нашел послание. Он нажал кнопку. Ровный Сонин голос говорил: «Похороны должны состояться в понедельник, время и место уточню позже…»
У Максима было такое чувство, что он получил оплеуху.
Он покраснел – хорошо, никто не видит! – и сел на стул.
Как же он не подумал? Как он мог забыть, не сообразить, не учесть, не понять – что должны еще быть похороны и что он не может на них не присутствовать?! Как он мог, эгоист несчастный, приготовиться сбежать, словно прыщавый мальчишка с комплексами неполноценности? Не любят его здесь, видите ли! Стыд какой.
Еще остался последний долг перед дядей.
