Часы без циферблата, или Полный ЭНЦЕФАРЕКТ

Я выиграла три раза – расстроился, как ребёнок. Я думала, он сильней. Хотя не понимаю, как можно такое вынести. Ты же понимаешь меня?

– Как никто… Бывай… Заходи. Буду ждать. Всегда. Если что, я тоже в шашки играть умею и не расстраиваюсь, когда проигрываю!

Она промолчала, уже отъезжая, махнула рукой. Понять её было невозможно. Строить догадки смешно. Часто люди видят всё искажённо, не так, как есть на самом деле, и это он тоже знал. Она отчётливо подчёркивала своё отношение к Максиму, тем самым определяя границы их отношений.

Он ещё долго бродил по району, а она – незримо рядом. Разговаривать с ней вслух в её отсутствие входило в привычку. Не думая о последствиях, он рассказывал о себе. И это была чистейшая правда – без примеси позёрства и желания произвести впечатление, без утайки, как на исповеди.

На следующий день она не зашла, он ждал допоздна. Выходил два раза посмотреть, не стоит ли машина. Всё ныло от тревоги, стирая собственные страхи. Аркадий не узнавал Александра: «Что с ним происходит? Всё меньше смеётся, сжался, ушёл в себя».

Её не было и на следующий день. Саша не выдержал.

– Аркаш, ну что нового? Как там этот пациент из восьмой? Что-то не вижу эту, как его… Ну, что к нему ходит… Не жена… Другая…

Произнести слово «любовница» язык не поворачивался. Не вязалось оно с Александрой.

– Всё хорошо. Мы свою работу сделали. Послезавтра покидает нас. Сегодня заходил к нему несколько раз. На телефоне висит постоянно и, как ты, не в духе. Жена вроде заходила.

Александру это слово, как ножом по стеклу, – поморщился, но промолчал.

– Ну ещё про кого рассказать? Татьяна – Монро, как ты её называешь, – вроде одного из десятой закадрила. Постоянно её вызывает, то одно ему, то другое. Ты-то к ней интерес потерял.

– Какой вы наблюдательный, Аркадий Соломонович! Когда ты всё успеваешь – и людей кромсать, и за медсёстрами поглядывать?!

– И за пациентами типа тебя.

– А что за мной следить. Вот он я! Весь на виду.

– Не скажите, Александр Михайлович, не скажите…

От Аркадия трудно было что-то скрыть.

Она появилась лишь поздним вечером в последний день перед выпиской Максима, была начисто простужена, и защитная голубая повязка закрывала пол-лица, от чего глаза казались больше и темнее, до краёв полные невыносимой тоски и сожаления.