Часы, идущие назад

Ее сфотографировали, а затем стол заретушировали, закрасили, сделали новый фон. В конце века обожали такие штуки: делали снимки, где у человека нет головы, например. Он ее держит в вытянутой руке. Просто пробовали всякие новые трюки с фотографией.

– Но здесь трюков нет, а фотография какая-то чудная, если не сказать иначе. – Гущин кивнул на следующий снимок.

Катя не сразу узнала Глафиру Шубникову. И немудрено. Ее сфотографировали сидящей на стуле рядом со столиком, на котором лежал большой лист бумаги с каким-то чертежом.

Катя не сразу рассмотрела, что там, потому что лицо женщины поразило ее: Глафира то ли кричала, то ли хохотала, широко открыв рот, полный прекрасных белых зубов. Их казалось как-то даже слишком много в этом распяленном в крике рту. А на лице застыло выражение экстатического блаженства – глаза закатились под самый лоб, видны лишь белки. От фотографии веяло какой-то непристойностью, словно от порноснимка, хотя Глафира была полностью одета в наглухо закрытое темное платье с плиссированной юбкой и плоеными рукавами.

Позади нее сидела крупная черная собака, похожая на дога. Она словно пряталась за фигуру женщины.

– Ну и ну, – подал голос Гущин. – И не скажешь, что это она – та, что с цветами, как Офелия. Это прямо ведьма какая-то. А что там, на ватмане под ее руками изображено? Чертеж… Круг? Нет, циферблат. Это вроде часы.

– А вот там – рука и нога, – Анфиса ткнула в снимок. – Больше ничего не разберешь, она локоть положила на изображение.

– Чего она так бесится? Чему радуется? – Гущин глядел на остальные фотографии.

 – Уж точно не тому, что там снято.

Анфиса положила на стол последние два снимка.

– На обороте – лишь даты: 1901 и 1903. Выходит, снимки сделаны с интервалом в полтора-два года. И сделаны они Еленой Мрозовской. Это снимки репортерской пресс-камерой. Мрозовская использовала ее в салонной фотографии одной из первых, она любила все новинки. Но этот ужас…

Тот снимок, что крупнее, был расплывчатый, как фотография Комиссаржевской.

Казалось, его сделали, почти вплотную поднеся объектив к лицу. Или нет, скорее лицо, эта перекошенная яростью хищная харя метнулась прямо к фотоаппарату, чтобы перегрызть и объектив, и горло фотографу. Вставшие дыбом светлые волосы, огромная масса волос, глаза с расширенными зрачками и рот, разверстый в крике, как и рот матери Глафиры. Но на этом фото рот был похож на черную яму. Губы, щеки, подбородок, скулы – все было измазано чем-то черным, густым.