Чебурашка

Правда, в парикмахерскую он не ходит, стрижёт себя сам, под горшок.

— Глаза у вас уставшие, — киваю я, но он не обращает на мою реплику внимания.

— А соседка у меня, — понижает он голос, — стукачка. Подойдёт и стоит у двери, прислушивается. Слушает, слушает, а я в глазок наблюдаю. А потом как закричу: «Кто там⁈»

Он изображает как кричит и снова начинает хохотать и, прерывая сам себя, хлопает меня по руке, передразнивает соседку, изображая её испуг: «А-а-а!»

— Она, — быстро говорит он, переходя на шёпот и облизывая пересохшие губы, — наводчица, стукачка, курва блатная.

Я её старую суку насквозь вижу. Сдать меня хочет уркам. То горгаз, то почта приходят. Я никогда не открываю. Никогда. Урки тут прямо вьются вокруг. Хотят меня грабануть. Но хер им!

Эта тема тоже входит в обязательную программу. Дядюшка поднимается и уходит на кухню, ставит чайник и возвращается через пару минут двумя кружками чая и пирожными. Я рассказываю ему эпопею с кроссовками.

— Суки, волки позорные! — качает он головой, слушая о моих сегодняшних приключениях.

— Здесь кругом бандиты, гиблые места, сюда ещё при царе-горохе ссылали лихих людишек, и коммуняки то же самое делали, а потом выезжать не разрешали после отсидки. Но ты правильно, правильно, надо первым бить, главное жизнь сохранить. Стой-ка, я тебе сейчас дам кое-что…

Он подходит к шкафу и долго роется, а потом возвращается и кладёт передо мной на столик выкидной нож.

— Это мне один бывший зек сделал, — говорит он. — Бери, носи с собой.

Если что, сразу в брюхо бей и прокрути ещё несколько раз. Там пружина — зверь. Попробуй.

Я щёлкаю кнопкой выпуская, а потом складывая лезвие. Пружина действительно зверь, да и нож красивый, опасный, но не буду же я с ним по городу ходить. Впрочем, оказываться нельзя.

Потом начинается часть программы, которую нужно просто вытерпеть…

— А бате твоему я за всю жизнь слова плохого не сказал. И матери не стучал, как он там на заводе своём с бабами бардачит, да сколько ворует.

А он меня сдал блатным.

Враньё всё, бред и дикие писательские фантазии.

— Но ничего, я зла не держу, просто ты всё знать должен, всё знать, — кивает он, — и плохое и хорошее. А брать только хорошее. Ты пишешь?

— Ну… так… пока времени не было… Контрольные…

— Пиши, надо писать! Каждый день, хотя бы страницу. У меня столько материалов, наработок, я тебе всё отдам, я уже Лёву переплюнул!

Лёва — это Толстой Лев Николаевич. Он снова заливается сиплым смехом.