Уточнив в канцелярии, куда обращаться, Пожарский уверенно постучался в нужную дверь, прошел в небольшой кабинет, заставленный сейфами, полками, столами, заваленный делами. Они были повсюду — прошитые суровой ниткой, потолще и потоньше, подписанные как диковинными «Газовый трест», «ЦГРМ, Наркомат Просвещения», «Совет профсоюза работников текстильной и легкой промышленности», «Добровольное спортобщество «ТРУД», так и вполне обычными фамилиями и инициалами каких-то неизвестных граждан.
Среди всего этого непросто было отыскать нарсудью — небольшую раздраженную остроносую женщину в самом обычном шерстяном костюме.
— Товарищ, слушаю вас. Прошу покороче, после переезда кавардак и нет лишнего времени."
"И вот эта нарсудья, выслушав, вынырнула из-за нагромождений дел и бумаг, развернув главный калибр, проделала огромную, фатальную пробоину ниже ватерлинии:
— Товарищ, вы чем изволите быть недовольным?!
Колька опешил, смутился, начал мямлить в том смысле, что вот, опомнился, раскаялся, ни одного взыскания.
И вот же, столько бумаг, а в них выражены просьбы, как от лиц, непосредственно контролирующих поведение, так и от коллектива, и от администрации образовательного учреждения…
Слушая его сбивчивое, горячее бормотание, нарсудья то и дело поглядывала на кипятильник в банке с водой, по всей видимости, усматривая параллели между издаваемым ими шумом. Возможно, эта неуместная мысль ее смягчила, и нарсудья спросила уже без особой злости:
— Товарищ Пожарский, один вопрос имеется: вы что, сидите?
Колька, захлебнувшись словами, запнулся, смутился и признал, что нет.
— Правильно. И поскольку осуждены вы в несовершеннолетнем возрасте, то условно-досрочное вам не положено.
Если бы разверзся потолок над головой и из него грянули громы-молнии, Колька поразился бы куда меньше. Он был ранен в самое сердце, но все еще не осознавал масштабов беды.
— Да почему так…
— По закону, товарищ осужденный, вот по этому, — холодно разъяснила нарсудья, постучав карандашом по потрепанной книге, топорщащейся закладками, — особенностью условнодосрочного для таких, как вы, является то, что применимо оно лишь к сидельцам.
У которых реальное лишение свободы. Понятно?
Колька растерянно промямлил:
— Что мне-то делать?
Очень, очень жалкий, потерянный вид был у парня, глаза, вытаращенные, как у рака, наливались детскими слезами, а ручищи, как у взрослого мужика, силой налитые, мнут и терзают форменную ушанку.
