Чёрная обезьяна

Он подумал еще немного, словно чуть-чуть сомневаясь, и предложил:

— Приезжайте, покажу.

На постах меня уже должны были признавать в лицо, но проверяли документы, как и прежде. Отчего-то теперь никто не обращал внимания на заклеенную скотчем первую страницу паспорта.

Я раздумывал об этом, выходя из лифта.

Наверное, всё объясняется тем, что меня всегда сопровождал Милаев.

— Вы перевели их на другой этаж? — поинтересовался я, когда прошел за Милаевым к совсем другим дверям.

— Нет, — ответил он. — Тут новая… экспозиция.

Минут семь мы двигались длинным коридором, в конце его обнаружился еще один лифт.

На нем мы поднялись, через вполне обычный холл вышли на улицу, миновали дворик и, судя по всему, через запасной выход попали в другое здание.

По пути встретилось несколько людей в белых халатах, Милаев с ними здоровался, было заметно, что его тут знают.

Наконец, мы пришли.

Это была огромная, коек, думаю, на пятьдесят, застекленная с одной стороны палата.

Понять, кто эти дети, было нетрудно.

Невменяемые дети обоих полов.

Назначение собственно коек в палате казалось бессмысленным — одни из них были разворошены, одеяла и простыни валялись непонятно где, другие, напротив, заправлены с такой тщательностью, что было ясно: на них никто не спит.

Зато многие невменяемые лежали на полу, под кроватями, у стен и прямо посреди проходов.

— Зачем всё это? — спросил я минут через несколько.

— Если не имеет смысла помещать их в социум, почему бы не дать им возможность выстроить социум собственный? — ответил Милаев.

Двое подростков перетягивали друг у друга простыню. У одного были короткие и очень белые руки, у второго, напротив, неестественно длинные и в разноцветных болячках.

Глаза их смотрели куда-то вкривь и врозь по сторонам, отчего создавалось впечатление, что простыня их интересует менее всего.

Лысый мальчик задумчиво рисовал пальцем на стекле. Он словно вспоминал буквы языка, который знал раньше и никак не мог вспомнить. Поначалу мне показалось, что он рисует указательным, сжав остальные пальцы в кулак, но, присмотревшись, я понял, что других пальцев у него нет.

Несколько детей пытались играть, стоя в кругу, но смысл игры не раскрылся мне. Может быть, они танцевали?

— Этот хаос — кажущийся, — сказал Милаев. — Если долго наблюдать, то обнаруживаются свои законы поведения, свои иерархии.

Мальчик с лицом, показавшимся мне нормальным, ходил меж кроватей и пальцем тыкал во всех встречающихся.