А он существовал. Здесь. В прошлом. Мираж еще одного убийцы. Такого как она. Двое во всей Вселенной. Только двое. Но, до его появления была только она одна. Где-то на границе ее эмпатии зашелестели белые крылья Дела. Ну, пожалуйста, Дел — попросила она их, — не возвращайся, — ты ушел, будь сейчас там, где тебе хорошо. Но, они не слушали ее и летели к ней, а за его крыльями летели еще чьи-то, и еще… Вскоре все ее чувства, все ее существо было заполнено кружащимися птицами призраков ее погибших товарищей. И она подумала, что не выдержит, что сойдет с ума.
И тогда ее тело приведет в негодность система модбезопасности.
Может, так оно и лучше, подумала она, может пусть так и будет. Я не могу прогнать их. Я не хочу их прогонять. Я хочу не просто помнить их, я хочу быть с ними, летать с ними сейчас там, где они. Вместе и навсегда. Она смотрела на Ульриха и сейчас он казался ей невероятно, невозможно, одуряющее красивым. Она понимала, что в данных обстоятельствах, красивым для нее был бы кто угодно в форме Корпуса, но не это беспокоило ее.
Ее беспокоило то, что мираж может исчезнуть. Она заблокировала в себе все аналитические реакции и внешнюю эмпатию, чтобы случайно не коснуться его чувств и не разрушить это материальное наваждение самостоятельно. Ей очень не хотелось сейчас ЕГО потерять. Она схватила свое тело руками, пытаясь удержать его, когда Ульрих отправился в лес, она пыталась удержать руками рвущиеся за ним ленты эмпатии, и ей казалось, что они выросли настолько, что могут сейчас достать его на любом конце солнечной системы.
И ей нельзя было выпускать их за границы своего тела. Потому что сейчас уходил не Ульрих. Уходил Убийца. Во тьму. Откуда они так редко возвращались. И она хотела, чтобы он вернулся. Она хотела увидеть это.
И она увидела. Она сидела, не шевелясь, до его возвращения. В собственной внутренней самодельной тюрьме своих рук и блоков. Но, когда она увидела, как он идет к ней, они все рухнули. И руки, и блоки. Им больше не надо было никуда рваться.
Все, что ей было нужно, сейчас здесь. Он шел ей навстречу, и ей казалось, что он несет рассвет, что за ним поднимается круг ослепительного солнца, хотя на самом деле, эта земля уже основательно приготовилась ко сну, и была объята предночным сумраком. Солнце осветило не мир, а только ее душу. И ей стало тепло. Она заметила, что Ульрих стал раздеваться. Не сейчас — застонала ее душа, — пожалуйста, не сейчас. Я еще не согрелась. И они еще здесь, они еще не улетают.
