Никакая это не отрава, только и забот у барина тебя травить… Ну, живенько отхлебни. На вкус ведь не противно, Катюшка?
— Да нет, — ответила она тихонько. — Только странное что-то…
— А так ему и положено, — хмыкнул Мокей. — Чай, не детскими забавами развлекаемся… Ну-ка, дай руку… да что ты прикрываешься, тебе и прикрывать-то нечего, чего не видывали… Вот так, умничка. Теперь пей до дна… Ах ты, моя послушная, будет тебе награда, как обещано…
Забрав у девчонки пустой стакан, он отступил на шаг, не отводя от нее цепкого взгляда, что-то бормоча.
Девочка менялась. Она безвольно опустила руки, не пытаясь уже прикрываться, лицо стало не просто отрешенным, пустым, а глаза — затуманенными. Казалось, она спит стоя, ровно дыша.
— Готово, ваше сиятельство, — сказал Мокей удовлетворенно. — Непорочная… и сильненькая, сдается мне.
— Ну так что ж ты стоишь истуканом? — воскликнул князь.
— Давай! Хорошо запомнил, куда и что?
— Не сомневайтесь, ваше сиятельство, — деловито ответил Мокей.
Встал за спиной девчонки, положил ладони ей на макушку и, низко наклонив голову к распущенным светлым волосам, принялся что-то нашептывать. Катюшка вдруг медленно подняла руки, положила тонкие ладошки на бок стеклянного шара. Почти сразу же он потемнел, словно там, внутри, тяжело кружили, переплетались, вились струи черного дыма.
Выпрямившись, удовлетворенно кивнув, Мокей снял руки с ее головки, тихонечко сказал:
— Удачно, ваше сиятельство. Сейчас сами убедитесь…
Дым помаленьку растаял — теперь в шаре виднелось безоблачное голубое небо, белая высокая башня, какая-то странная, остроконечная…
И тут Савельев понял. Ему показывали примерно такое же зрелище во время первых двух недель обучения. Ну, конечно же…
В грядущем это именовалось «космодром». Белая башня была ракетой, готовой взмыть в небеса и уйти в заатмосферные космические пространства — быть может, и на сей раз с человеком внутри.
От ее подножия убирают толстые черные шланги, отъезжают машины, разошлись в стороны вертикальные балки, ракета оказалась в полной готовности. Сейчас заполыхает…"
"Он видел это не впервые и потому остался невозмутим — а вот князь не удержался от удивленного возгласа.
