Чёрный Рыцарь (ЛП)

— он снова садится, его плечи сгорблены.

Он выглядит, как рыцарь после проигранной битвы, его доспехи разбиты, а лицо в синяках.

Я никогда никого не ненавидела так сильно, как ненавижу его сейчас.

— Почему ты рассказал мне? — мой голос повышается. — Почему ты не забрал это с собой в могилу?

Он мог бы просто отвергнуть меня, как всегда, и я бы двинулась дальше. В конце концов. Теперь я всегда буду думать о нем как о своем брате.

И это настоящая пытка.

Худшее, блядь, мучение, которое он мог мне причинить.

— Потому что ты сделала это, — он показывает на мое забинтованное запястье.

— Я не могу смотреть, как ты убиваешь себя из-за меня, Ким. Я не могу смотреть, как ты причиняешь боль.

— Ты прекрасно справлялся с этим все эти годы. Почему именно сейчас? Почему решил, что тебе не все равно сейчас?

— Мне всегда было не все равно. Каждый раз, когда я отталкивал тебя, я резал себя все глубже. Чем больше я притворялся, что тебя не существует, тем сильнее я тебя замечал. Не было дня, когда бы я не думал о тебе или не наблюдал за тобой.

И это неправильно, Ким. Это совсем не правильно, черт возьми.

— Потому что мы брат и сестра?

Он качает головой. Если бы боль можно было попробовать на вкус, я бы сгорела в кислоте от того, как меняется выражение его лица.

— Потому что я никогда не думал о тебе, как о родственнике. Потому что я хочу тебя, как девушку и потому что я рассматриваю ад как постоянного жителя, пока могу быть с тобой. Потому что я испытываю ревность и чертовски схожу с ума всякий раз, когда кто-то приближается к тебе.

Потому что я хочу стать твоим первым и последним и, блядь, всем. — он тяжело дышит к тому времени, как заканчивает, словно ему потребовалась вся энергия, чтобы произнести эти слова. Затем он вздыхает. — Но, как я уже сказал, это неправильно, не для тебя.

Мой подбородок трясется так сильно, что болит челюсть. Услышать эти признания из его уст все равно что оказаться в темном темном туннеле, из которого нет выхода.

В моем сердце странная боль, что-то совсем другое, чем туман и депрессия.

Она глубже и страшнее, и все, чего я хочу, это отпустить.

— Отец упоминал о реабилитации и о какой-то школе на севере, — говорит он. Я не могла бы говорить, даже если бы захотела, поэтому смотрю на него широко раскрытыми глазами. — Я уезжаю, Ким. — он улыбается, и хотя на его щеках появляются ямочки, это самая грустная, самая вымученная улыбка, которую я когда-либо видела на его лице. — Так будет лучше для всех нас.