Да и здание в общем-то, с точки зрения маатанина, было единым живым организмом, призванным беречь, кормить и охранять своих обитателей.
Шаламов облетел «гостиную», лавируя между предметами быта, торчащими из стен, пола и потолка. Он ощущал какое-то нездоровое возбуждение, необычное стеснение, дискомфорт, но дискомфорт, связанный не с его обликом и несоответствием между чувствами человека и того существа, в шкуре которого он находился, а с неким внешним воздействием, которому не мог подыскать причину.
И внезапно понял.
– Вершитель? – позвал он мысленно, по-маатански: огненные язычки беззвучно сложились над головой – или в голове? – в иероглифы маатанского пси-языка.
Мрак в углу комнаты вдруг загустел, стал плотным, как желе, потек струей на середину помещения. Повеяло холодом, звездной пылью и глубиной…
– Уходи, – раздался в теле Шаламова, в каждой его клеточке звучный бархатный голос. – Уходи в инобытие, человек.
Оставаться на Земле опасно, сородичи не поймут тебя, и все, что ты там делаешь, – лишнее. Ищи Вершителя, он – Единственное и Вечное Начало всему, что называется бытием, он поможет тебе.
– А ты? Значит, ты – не Вершитель?
Вихрь мрака посреди комнаты взмахнул крылом, раздался тихий смех, раскатистый, гулкий, но не обидный. Впрочем, смехом эту песнь излучений и пляску полей мог назвать только маатанин.
– Я – Посланник, еще один богоид, если пользоваться твоей терминологией.
Уходи, пока не поздно. Твоя дорога не ведет на Землю, жизнь которой хрупка и ранима.
– Но мне необходимо кое-что земное, я не могу без… некоторых… вещей.
– Сможешь. – Тот же смех и следом стремительное падение в глубину мрака… звезды… ветер в лицо… слезы, тоска… свет!
Смех и слезы все еще жили в его памяти, когда Шаламов открыл глаза. Свои глаза, человеческие, способные видеть лишь в узкой полосе электромагнитного спектра.
– Сон, – вслух проговорил Шаламов. – Это был сон. – На этот раз фаза «черного» длилась больше – около двух часов, и что делал маатанин – Даниил не знал. В памяти его человеческой сохранилось лишь слабое эхо чужого сознания, оперирующего потоками мыслей сразу на шести-семи уровнях. Потоки наслаивались друг на друга, переплетались в бессмысленный конгломерат неведомых письмен, от которого пухла голова.
