Перед отступлением
Уже нет той нарядной, оживленной – иногда слишком, почти до истерики – толпы на улицах. Теперь толпа нахмурена, напугана, она стремится к железнодорожному вокзалу, против ее течения идут вооруженные люди с белыми повязками на рукавах. Не видно фуражек, дамских шляп. Платки, шали, встревоженные лица. Окликают знакомых, но те и сами ничего не знают и сказать не могут. Толпа коротко кидает от одного к другому горячие, жалящие огнем, пугающие новости: «…Конница! Подходят!.. Большевиков видели в Кургане!» Туман страха плотный, почти виден – слишком хорошо здесь многие помнят прошлый приход матросов.
С магазина «Часы Майзеля» снимают, сворачивают флаги, закрывают двери. Толпа приналегла на зеркальную витрину, и – ах! – через осколки в торговый зал с любопытством заглядывают ушлые личности. За Большой Садовой улицы безлюдны, поток иссякает. Косой силуэт в вечернем небе – виселица.
– За что ж их? – идущие мимо останавливаются, смотрят на искаженные лица повешенных.
– Мародеры, приказчика убили.
Есть приказ – за грабежи сразу на месте, – часовой отворачивается от разговоров.
Пустой трамвай грохочет мимо дома Эбергов, сияя безумным электрическим светом, как призрак. Пока я собираю необходимый минимум вещей, то и дело хлопает дверь, гоняет холодный воздух. Стукнув снова, впускает дворника с ведерком.
– Уголь нужен?
– Не до тебя, иди! – растерянная кухарка машет на него, гонит.
Я, почти как она, растерян. Бросить Эберга и Глашу одних? Войска уходят. Что будет с ними? Карл Иванович убеждает меня, что не замечен в политических акциях, а врач нужен любой власти.
Тут друзья, коллеги, больные – как можно оставить их? Говорит о том, что это снова ненадолго. Есть слух, что английские, а то и американские полки идут на помощь добровольческим войскам. Обойдется. Обойдется ли?"
"Но выхода нет, ехать я должен. Днем осторожно, проходными дворами я заходил к Курнатовским. У них все то же. Их стряпка в полном помутнении, не вспомнив моего имени, только и крикнула: «Рыженький студент до вас!» И, кривя в плаче рот, ушла в кухню.
Бедная Марья Алексеевна, жена Курнатовского, смутилась и долго и ненужно извинялась. Самого его я не застал, оставил записку.
– Егор, он просил передать, если вы будете звонить. Простите, забыла, – Марья Алексеевна придерживала дверь, выглядывая на лестницу.
– Что передать?
– Был зол и расстроен и велел сказать, что все бумаги у него забрали. Ругался, ох, сильненько! По стрельбе в гостинице.
