— Дело особой политической важности.
— Да. Меня просветили.
— Ну и что ж, царевич, ты не весел? Что ж ты голову повесил? Али не люба тебе девица-краса, длинная коса?
Я искоса посмотрел на Коляна и поморщился.
— Завязывай, а? — попросил я совершенно искренне. — И так тошно.
— Да ладно тебе, — водитель сунул руку за пазуху и достал знакомую фляжку. — На вот, поправь здоровье.
— Да вроде как рановато для алкоголя, — я взглянул на белое солнце, висевшее в самом зените.
— А кто сказал, что это алкоголь? Чистый берёзовый сок.
Сейчас — самая пора… А у нас, в Каховке, знаешь, какие рощи?
Жидкость была прозрачная, как вода, чуть сладковатая и такая ароматная, что закрыв глаза, я поверил, что нахожусь не в пропахшем резиной и порохом салоне внедорожника, а в самом настоящем лесу.
— В утешение могу сказать, — Колян забрал фляжку и бережно сберёг за пазуху. — Что наплачутся они ещё с нашей принцессой. Огонь ведь девка. Генерал в юбке.
— Да, — я почувствовал, что наконец-то нашел благодарного и понимающего собеседника.
— Характерец у неё ещё тот.
— Так ведь драть надо было в детстве. По голой попе… Но ведь — положение. Да и четыре братца, которые в воде не тонут, да в огне не горят.
— А ей, с её характером, обязательно надо было доказать, что она ЛУЧШЕ, — подхватил я. — Быстрее, выше, сильнее…
— Точняк, — ощерился Колян. — Так что не переживай. Я бы на месте Свята просто подождал чуток. Сами вернут. Да ещё приплатят, чтоб мы назад взяли.
Удивительно: мне полегчало. Оказывается, с тех пор, как я узнал, что Любаву похитили, сердце сжимали стальные обручи.
А сейчас отпустило. Не совсем, конечно. Но дышать стало легче.
— Они не могут причинить ей вреда, — я стал размышлять вслух. — Являясь заложницей, она представляет ценность, пока жива и находится в добром здравии — и физическом, и душевном.
— Чтоб Любке крышу сорвать, бульдозер нужен, — вставил Колян.
— А ты… Хорошо её знаешь?
Я вдруг понял, что ревную. Это было новое для меня чувство: мы, посланники, приучены не ощущать никаких привязанностей.
Разумеется, у меня были связи с женщинами. Бывало — довольно длительные, которые можно было назвать отношениями. Но никогда я не переходил черту, за которой начинались иррациональные решения и непредсказуемые поступки.
Никогда до этих пор.
— А с детства голозадого, — не чинясь, ответил Колян. — Они детьми частенько в Каховке гостили… Когда все вместе, а когда и одна Любка… Уж больно она к семпаю привязана. Да и тот в ней души не чает.
