Онлайн-библиотека книг
Сказки братьев Гримм?
Мне никто не ответил. И не потому, что замерли, раскрыв рты в изумлении от научности моей речи, — меня вообще никто не слушал. Все были слишком заняты.
Дьяк бился лбом об пол в углу, бормоча что-то вроде «спаси и сохрани, Царица Небесная, раба своего верного Филимонушку от зубьев Змея лютого проклятущего да от статей уголовных Никитки-участкового безбожного…».
Царь Горох пыхтел в другом углу, старательно пытаясь привязать к рогам ухвата два стареньких кухонных ножа. Видимо, всерьёз намеревался идти на Горыныча, как на медведя, с вилами наперевес.
Баба-яга погрузилась в мечтательное состояние древнерусской медитации, то есть, закрыв глаза, приплясывала в одном ей слышимом ритме, кружась по избе, время от времени делая маленькие глоточки из зелёного пузырька.
Нет, слава богу, не алкоголь. Судя по яркому запаху, тройной настой валерьянки. В последнее время, если вы заметили, у бабули серьёзные проблемы с нервами…
И только верный напарник поднял на меня собачий взгляд:
— А саму сказку энтих ваших братцев Гриммов расскажете?
— Потом, — по зрелом размышлении пообещал я.
— Мать их за ногу, — поддержал Митя. — Хуже Шекспиру!
Тоже не поспоришь. И не потому, что повода нет, а просто бессмысленно.
Иногда мне кажется, что великий английский драматург стал для нашего младшего сотрудника вторым заклятым врагом после тётки Матрёны. По крайней мере, я не мог вспомнить ни одной пьесы Шекспира, которую бы он, по уверению нашего правдолюба из Подберёзовки, не украл у местных жителей четырёх близлежащих сёл! Споил всех чохом британским виски, разговорил, записал, издал за рубежом, да и живёт себе на чужом горбу без малейшей совести…
Мои размышления прервала Баба-яга, как-то по-особенному топнувшая костяной ногой.
— Митя, остаёшься за старшего. Мы с бабушкой Ягой — на разведку. До нашего возвращения сидеть тихо, ничего не предпринимать. Паникёров, дезертиров и камикадзе — расстреливать на месте. В твоём случае просто бить по маковке веником. Вопросы?
— Помолиться бы перед смертью… — мяукнул дьяк.
Я сурово кивнул — дозволяется, молитесь, гражданин.
