Куда уж им! Они бы и в последний день Помпеи потягивали пивко, обсуждая гетер и недавнее выступление кентуриона Главка, пока от пепла за шиворотом не стало бы горячо.
Молчаливая подруга с лебединой шеей и умным – слишком умным! – лицом смотрела понимающе. Но от нее Сысоева никаких подлостей не ждала.
А вот Алевтина, жадная до чужих промахов, хищно водила длинным своим носом, бровками шевелила вопросительно. Чуяла, что случилось что-то, прошло мимо нее, – да не могла сообразить, что именно. «Шиш тебе на босу морду», – солидно пожелала Нина.
И с чувством удовлетворения опустилась в кресло. Удовлетворение, правда, было слегка омрачено некоей тревожной нотой. Как если бы благодаря своевременному вмешательству начальника подчиненные вовремя опомнились и не устроили групповую оргию под прицелом камер своих сотовых. То есть ситуация разрешилась мирно, но тенденция настораживала.
У Нины были и другие поводы тревожиться. Куда более серьезные. Однако за пятьдесят лет старшая Сысоева обросла такой броней самообладания, что Атос завидовал бы и просил мастер-класс.
Проще было пройти сквозь Великую Китайскую стену, чем догадаться, что на уме у Нины, если она этого не хотела.
– Дорогие мои! – Растроганный Олег поднялся и потянулся за бокалом. – Давайте выпьем в этот прекрасный час за…
– За гибель свободы! – проскрипел дядя Гриша.
Пока женщины соревновались, чье колдовское кунг-фу крепче, Григорий утащил со стола бутылку калиновой наливки и потихоньку прикладывался к ней.
Прежде Григорий сладкое спиртное не уважал. Но чем меньше оставалось жидкости в бутылке, тем тверже он убеждался, что совершал гигантскую ошибку.
«Ошибки надо исправлять!» – заявил себе Гриша.
И немедленно приступил.
А именно – украдкой смылся в дом, чтобы из темной пасти буфета изъять еще одну бутылочку: пузатенькую, сияющую на свету, как кристалл, розовым содержимым.
Нина в пылу наведения порядка этого даже не заметила.
– Чьей свободы, дядь Гриш? – озадачился Олег.
Григорий всхлипнул и зачем-то схватил за руку Пахома Федоровича.
– Гибнет свобода! – драматично выкрикнул он.
– Да чья?
– Холостяцкая!
– Чего?!
– Растопчут ее, бедную, – всхлипнул Гриша. – Пустят под нож.
– У-у, понеслось, – с мрачным удовлетворением человека, любящего напомнить «а я предупреждал», констатировала Алевтина.
Пахом Федорович вздрогнул и шевельнул волосатыми ноздрями.
– Под насыпью, во рву некошеном! – рявкнул он.
