Она была занудна, скучна и глупа – сочетание, которое может искупаться лишь выдающимися достоинствами вроде сказочной щедрости или ангельской доброты.
Однако представить Алевтину, раздающую милостыню беднякам, оказалось не проще, чем царя Ирода, вручающего детишкам приглашения на новогоднюю елку.
– Я за естественность! – бушевала разошедшаяся Алевтина. – Женщина должна быть натуральна во всем.
Макар покосился на ее морковные кудри.
– Хна! – объяснила Алевтина. – Природный краситель.
«А брови у вас тоже самостоятельно мигрировали?» – спросил бы Илюшин, если б мог дать волю языку.
Две тоненьких карандашных дуги находились на явно не предназначенных для них природой местах.
– Где, вы сказали, читали книжку? – внезапно спросил он.
Алевтина осеклась и перестала вещать о целебных свойствах хны. Взгляд из пронзительного и сосредоточенного стал странно расфокусированным.
– Наверх поднялась…
– Наверх – это на чердак?
Алевтина, не говоря ни слова, кивнула.
«А ведь она мне что-то сказать пытается», – понял Илюшин.
Потому что Алевтина не могла просто бросить фразу о чердаке и замолчать. Она непременно добавила бы, что там пыльно и грязно, или что туда тайком прокрадывается Ритка со своим приятелем, или обругала бы летучих мышей… Словом, как-нибудь выразила бы свое отношение к этому помещению. Алевтина ко всему на свете высказывала отношение. Мир обязан был знать, что она думает, раз уж этим не интересовался никто из ее близких.
В данный момент мир олицетворял Макар Илюшин.
– А на чердаке сколько окон? – попытался припомнить Макар.
– Два, – тотчас отозвалась Алевтина.
И снова красноречивое молчание.
«Два окна… Одно, значит, в сад, а второе на улицу».
– Туда свет проведен?
– Нет. Не успели, только начали комнаты ремонтировать.
– Как же вы читали?
– Я в темноте хорошо вижу. У меня зрение острое.
И словно в подтверждение своих слов Алевтина полоснула Илюшина взглядом.
Макар представил женщину, сидящую на пыльном чердаке с книжкой в руках. Темнеет, она пересаживается ближе к окну… К тому окну, что выходит в сад, допустим.
Она терпеть не может свою родню, считает себя лучше них в тысячу раз и в то же время болезненно зависима от их мнения. Женщина то и дело прижимает нос к стеклу: не собираются ли без нее, мерзавцы? Нет ли повода закатить скандал?
И вдруг видит…"
"– Кого вы увидели? – ровным голосом спросил Илюшин.
И вот тогда тонкие бесцветные губы Алевтины разошлись в довольной улыбке. «Долго же ты соображал, мальчишка! – говорила ее гримаса.
