– Настасья! Аль не слышишь?
– Тут нет Настасьи.
– Нету-ка? – углистый, единственный правый глаз Санюхи, как сверлом, нацелился в лицо Агнии. – Агния? – пробурлил он в бороду, вылезая из калитки.
В брезентовом шумящем дождевике, перепоясанный патронташем, с ножом у пояса, до того длинным, что им можно было бы насквозь проткнуть медведя, Санюха подошел к Агнии и долго молчал.
– Сумерничаешь? – спросил. – Как живешь-можешь?
– Живу, вот.
– Угу. Худое несут про тебя бабы, слышал.
– Пусть несут. Всю не разнесут.
– Оно так. Не разнесут, а душу изранят, язби их в сердце. На меня тоже всякое несли опосля гражданки. Начисто отбрили от деревни. Оттого и в молчанку сыграл. А был бедовый парень!.. Тебе это не уразуметь – молодая ишшо: мало соли съела. А я ее слопал, будь она проклята, центнера три, не мене. Вот нутро и просолело. Отчего такое, понимаешь? Угу. Не понимаешь. Братаны меня урезали, язби их. Они воевали с красными, а я с белыми. Эх-хе-хе!
А из дома Боровиковых:
За окном весенняя распутица,Ночью выпал небольшой мороз,Мне недолго добежать до проруби,Не запрятав даже русых кос… У Агнии сжалось сердце в горячий комок и подкатилось в горлу – не дыхнуть.
А тут, как назло, двое шли улицею.
– Ишь, топает моя баржа-перегрузка, – проговорил Санюха. – И мужик с нею? Кого ведет в дом на ночь глядя?
С приземистой, толстой Настасьей шел высокий человек в шинели. Он курил папиросу.
Агния не знала, куда деться от злоязыкой Настасьи, и придумывала, какое бы найти заделье, чтоб Настасья не чесала лишний раз языком.
И без того разговоров на деревне хоть отбавляй.
– Вот те и на! – ахнул Санюха. – Степан, кажись?!
Агнию будто подбросило с плашки.
– Племяш! Ах ты, язби тя холера! Племяш! – рычал Санюха, облапив Степана и троекратно чмокнувшись с ним в губы.
Настасья, подоткнув руки в бока, смотрела на Агнию.
– Ипеть у нашей подворотни, милая? – начала она ласково, что предвещало неуемную бабью колкость. – Иссыхаешь по полюбовнику? – Будто хлестнула наотмашь Агнию по лицу. – Гляди, Степа.
Я же говорила: редкую ноченьку Агния не токует у нашей подворотни. Все ждет, когда подаст о себе весть Демид Филимоныч.
И, повернувшись к Агнии, осмотрев ее с ног до головы, Настасья спросила:
– И не совестно тебе, Агнея? Да я бы, вот те крест, провалилась сквозь землю. Брюхо-то какое нагуляла, ай-я-яй!
Живот Агнии, когда она привалилась спиною к столбу, выдался вперед. Она запахнулась полами жакетки, но полы не сошлись.
Степан смотрел на нее в упор.
