Вышло так, что Агния с Полюшкой оказались в углу возле дверей, в суматохе оттесненные от Демида, на деревянной Филимонихиной кровати, на куче рухляди и рванья."
"Настороженная, немножко испуганная происходящим, Полюшка не спускала глаз с Демида. Отец! Это же ее отец!.. Вот этот высокий, белоголовый, усатый, с заветренным лицом человек в солдатской гимнастерке без погон – ее отец! Она же так много наслышалась про Демида, который будто бы жестоко обманул ее мать. Как обманул? Когда? Она не знает. Но все говорят, что Демид был плохим человеком, и вот Полюшка видит отца – и совсем не такого, каким она представляла его.
У него такой мягкий, душевный голос и ласковый взгляд часто помигивающего глаза.
Агния между тем решала трудную задачу. Самолюбие ее, гордость, боль, которую испытала, были оскорблены. Как же ей поступить сейчас? Встать и уйти? Ну а потом? Завтра, послезавтра?
– Полюшка, собирайся, пойдем.
– Что ты, Агния? – спохватился Демид, покидая участкового Гришу. – Куда идти? Что ты!
– У нас есть свой дом, Демид… Филимонович.
Агния подала Полюшке шаленку и поторопила одеваться.
– Да что ты, Агнюша? Я же… я же… Еще не успел повидаться с Полюшкой. Если бы я знал, что у меня растет такая хорошая дочь…
– Какая она тебе дочь? – выпрямилась Агния, застегивая жакетку. – Мой грех – мои и заботы. Что ворошить-то старое?
– А старое-то, Агния Аркадьевна, на хмелю настоено, крепче молодого на ржаной закваске, – ввязалась в разговор Головешиха, выдвигаясь на середину избы. – Может, ты думала, что вот, мол, заявилась Головешиха и дорогу тебе поперек перейдет.
Не думай так: не дура, ума набралась.
Агния не слушала Головешиху. Давнишняя обида на Демида хлынула из сердца, холодом налив ее карие, печальные глаза.
– Ну что ты копаешься? – тормошила она девочку. Демид вдруг обнял Полюшку и прижал ее к себе:
– Моя ты, моя ты! Полюшка!.. Не уходи!
Руки Полюшки тянулись к Демиду, но Агния, схватив дочку за воротник пальто, выдернула ее из объятий отца, толкнув ногою дверь, не вышла, а боком вывалилась в сени вместе с Полюшкой.
– Пусти меня! Пусти! – кричала Полюшка, отбиваясь от матери.
Демид хотел было кинуться в сени, но загремел Филимон Прокопьевич:
– Опамятуйся, Демид! Потому – линия.
– Что? Что ты говоришь? Какая линия? – не понял Демид, ладонью закрыв кожаный кружочек над потухшим глазом.
– Говорю – линия! Агния не признает тебя ни в какую, смыслишь? Это она сгоряча на шею тебе кинулась. А как поразмыслить: ты не статья для нее. Потому – партейная.
