– Ты смотри-ка, а? Рубит. Ах ты, Вавиленок! Вот я ему задам сейчас, – заторопилась Мария.
Демид остановил ее:
– Я сам схожу. Надо с ним поговорить.
В ограде Демид задержался, обдумывая, с чего и как начать разговор с Андрюшкой. Потом спокойно подошел к пареньку.
– Бог в помощь, Андрей Степанович, – поприветствовал Демид. – Что, заготавливаешь дровишки?
– Нужны мне они, дрова, – пробурчал Андрюшка.
– Так что же ты, строить что-нибудь собираешься?
– Ничего не строить. Просто рублю, и все."
"– А! И то неплохо.
Я давно, брат, собирался срубить его. Помогу от всей души. Только где нам стекла достать, а? Иди-ка сюда, глянь. Ну что стоишь? Пойдем. Погляди, куда он рухнет, когда мы его срубим. Прямо в окна. Вот если ты залезешь на тополь и наклонишь его в другую сторону, а я тем временем подрублю его – к утру мы его завалим.
Андрюшка молчал, уставившись на Демида исподлобья, как на врага, с которым он не намерен мириться и тем более разговоривать.
– Ну что, полезешь?
– Сам лезь! И сиди там до утра, – проворчал Андрюшка, забирая свою тужурчонку и шапку.
– Что ж ты рассердился? Какой же ты неразговорчивый, однако.
– Вот тебе и «однако»! – передразнил Андрюшка, закинув топор на плечо. – А тополь я все равно срублю. Вот посмотрите, срублю. Не будете тут под тополем обниматься да целоваться.
У Демида дух перехватило и даже уши запылали от таких слов Андрюшки. Чего-чего, а этого он не ждал.
Андрюшка ушел, а Демид все еще стоял под черным, тихо шумящим тополем, припоминая минувшие дни бурной юности.
VIII
Черный тополь!..
Ни вешние ветры, ни солнце, ни пойменные соки земли – ничто не в силах оживить мертвое дерево. Отшумело оно, отлопотало свои песни-сказки и теперь возвышается мрачное, углистое, присыпаемое прахом земли, – не дерево, а сохнущий на ветру скелет. Настанет день, когда Демид срубит мертвое дерево, и останется тогда пень в три обхвата, который со временем сгниет. И никто, пожалуй, не вспомнит, что когда-то в Белой Елани шумел нарядный и гордый тополь…
Демид смотрел в окно, и чувство горечи и одиночества накатывалось на него волной.
Так же вот, как и этот черный тополь, торчал он в жизни столько лет. Держался на ногах, но не жил. Если бы он мог, то никогда бы не оглянулся на прошлое. На те каменные блоки и бункера, где он был погребен заживо.
Он вырвался из самой преисподней, и все еще не верил, что он дома, что он живой. Ни разу даже во сне он не видел себя молодым и беспечным.
