Он успел подмигнуть молодке Снежковой, подкинув большим пальцем левый ус, многозначительно кивнул Нюрке Шаровой, что встретилась им в улице, крякнул при встрече с Митей Дымковым, секретарем сельсовета, но когда поравнялся с Маремьяной Антоновной, то ноги его как-то сами собой круто забрали влево.
– Куда лыжи-то навострили, усачи? – спросила Маремьяна.
– Да вот братаны заженихались…
– Ишь как! Все резвишься, сивый.
– Кровь у меня такая, Маремьянушка. Как завьюжит по жилам, невтерпеж.
– Егор, что ты там? – позвал Васюха.
– К Санюхе, поди?
– К нему, – уронил Егор Андреянович, покидая Маремьяну.
Крестовый дом Санюхи – на окраине большака, возле дома Филимона Прокопьевича.
Братья молча прошли в калитку ограды. Навстречу вышла Настасья Ивановна, в розовой поотцветшей кофтенке и в полосатой подоткнутой юбке, простоволосая, смахивающая на монголку скуластым лицом и узкими прорезями глаз. Еще у крыльца она стала усиленно сморкаться, жалуясь на Санюху: запил-де мужик, сидит в горнице, что барсук, не подступись.
"
"Стройный костлявый Михайла с неприязнью поглядел на толстую золовку и, не задерживаясь в надворье, прошел в глухие сенцы, где пахло творогом и кислыми овчинами, и, не разгибаясь, шагнул в избу, чистенькую, пахнущую застарелой краской, с большими окнами, занавешенными пестрыми шторинами, с облезлыми лавками, столом с поистертой клеенкой, кутью, заставленной чугунами и ухватами. За ним вошли братья, каждый под потолок. Дверь в горницу была закрыта. Настасья Ивановна кинулась вперед, но ее остановил Васюха.
– Ты помешкай покуда, Настасья. Мы сами.
И гуськом двинулись в комнату.
Санюха сидел за круглым столом с пол-литрой водки. Преломленные лучики солнца отражались от бутылки на стене. На столе в алюминиевой тарелке – огурцы, квашеная капуста, в черепушке – черная соль, полбуханки хлеба. Ни вилок, ни ложек, ни ножа.
Как только вошли братья, Санюха, конфузливо отвернувшись от них, встал, торопливо запахнув голый живот разорванной по столбику нательной рубахой.
– Вот… справляю поминки, – сообщил, прямя спину.
– Овдовел или как? – поинтересовался Егор.
– Вроде. С душой расстаюсь. Апределенно.
Михайла, стоял посреди горницы, как размашисто кинутый восклицательный знак. Потом снял фуражку, пошарил глазами, куда повесить ее, заприметив гвоздь, подошел к стене определил туда фуражку. Скосил глаза на прибитые маральи рога – убой нынешний, паскудничает Санька!
Вид горницы запустелый, нежилой.
