Кровать взлохмачена, половики затоптаны, стены обиты обоями сорокалетней давности, с орлами. Собственно, орлов не видно было. Местами торчали головы, распростертые крылья, перья, какие-то аляповатые цветы.
– Видать, ты нагрузился, Санька, – посочувствовал Васюха, любящий горькую не менее младшего брата.
– Я? Нннет. Тверез. Пью – не пьянею. Нутро горит. Льешь – не зальешь. Топишь – не утопишь. Вот оно как, значит.
– Так, так. – Михайло выдвинул к себе стул и осторожно, как присаживаются старики, опустился на жесткое сиденье.
Тугой ошейник мундира, подпирающий под челюсти, прямил его длиннолицую, прямоносую голову с тонкими невавиловскими губами. – Не пьян, значит? Тогда умойся да смени рубаху.
– Рубаху? Найдем, Андреяныч. У меня, как у всякого теперешнего холхозника, есть две рубахи: которая нательная и которая верхняя. Настасья, дай верхнюю! Мундиров нам, братуха, не выдают. Пенсиев – также. Пробиваемся помаленьку. Ну да ты – не из пришлых, знаешь.
– Вонючий ты мужик.
– Оно так, Андреяныч. Припахиваем.
Ни денег, ни табаку, житуха – сопатому не в милость.
С тем и вышел из избы. Долго умывался студеной водой, сменял рубаху и штаны, а когда вернулся, выглядел бодро.
К делу приступил старейший.
– Давайте начнем так: сядем криво, а говорить будем прямо. Живешь ты, Санюха, бирюком. Пробовал вытянуть тебя из бирючьего положения – не вышло. Настал черед разобраться во всех твоих делах и жизненных стежках. Как, что и почему.
Помолчал, покручивая щепоткой сахарно-белый ус, уперся глазами в лоб младшего.
– Говори на совесть: с кем ты встречался ноне в тайге?
Санюха беспокойно задвигался на стуле, повел глазами по окнам, стенам, всклоченной постели и, заметно бледнея, вывернул из сердца:
– Было дело. – И, пригнув ребром ладони рыжий ус, утверждающе кивнул головой. – Встречался. Мало ли люду по тайге ходит? – Его кудрявящиеся на темени волосы рассыпались и свисали на узкий лоб, изрезанный глубокими прошивами морщин.
– Ты не юли, – уронил Васюха. – Говори прямо – видел бандитов, которые тайгу жгут?
– Того не сказал.
– Допрежь подумай. А потом говорить будем. Али в молчанку сыграем? – спросил Михайла.
Санюха зыркнул по недопитой пол-литре, облизнув губы, как бы поборов жажду, ответил:
– Понимаю! Стал быть, пришли допрос учинить? Кровинка точит?
– За язык не тянем. Пришли поговорить, как и водится, по родству, – пояснил Васюха, треугольником раздвинув ноги, обутые в яловые сапоги с отвисающими голенищами, как и у Егора Андреяновича.
