До конца!»
Михайлу парализовало. Через три дня его увезли в город в железнодорожную больницу, где он и закончил свой последний путь старого машиниста.
ЗАВЯЗЬ ОДИННАДЦАТАЯ
I
Жизнь, как и река, не стоит на одном месте. С утра проглянуло щедрое солнышко, и простоял первый погожий денечек. Пожухлая огородина зазеленела новыми побегами прямо на глазах, стали подниматься хлеба. Что ни день-то солнце. А к вечеру громыхала гроза, освежая полуденный зной.
Анисья сидит у окна, смотрит, как скрещиваются белые молнии, прорезая насквозь лилово-черную тучу.
Молнии жгут небо, а просвету нет.
Дождь, дождь и гроза!..
Духота знойного дня сменяется освежающей, прохладой.
Из избы через щель в филенчатой двери – тонюсенькая полоска света: отец не спит. Анисья слышит шаги Мамонта Петровича и недовольное бурчание. «Расщедрилась небесная канцелярия! Уж буде бы!»
Сверкнула молния. В горнице стало так светло, что Анисья зажмурилась. Ударил гром. И еще, и еще совсем близко, да такой силы, что, стекла зазвенели.
Маремьяна Антоновна перекрестилась. Мамонт Петрович громко выругался.
Анисья распахнула створку, будто хотела, чтобы гроза ворвалась в горницу. Маремьяна Антоновна завопила:
– Сдурела! Да ты что, угробить меня хочешь?! Анисья закрыла створку. Снова блеснула молния, озарив чью-то фигуру в дождевике.
– Анисья! – звал чей-то голос.
– Кто? Кто там? – откликнулась Анисья, высунув простоволосую голову, в окно.
– Это я, Гордеева, выдь на минуту.
Анисья долго искала платье.
Ее красноватые, блестящие в зареве молнии волосы рассыпались по спине, по груди, мешали ей. Она их откинула за спину, замотала в узел.
Возле калитки встретила ее Груня в мокром, шумящем, как железо, дождевике, накинутом на голову. Прикрыв плечи Анисьи полою дождевика, склонив голову к самому уху, тихо прошептала;
– Демида везут в район. Арестованного. Только что приехали из тайги Семичастный с Гришей.
Холод прилил к сердцу Анисьи. Ноги сделались чужими, ватными.
И она чуть не упала тут же на мокрую землю.
– Ну что ты, что ты! Беги, может, успеешь повидать его…
Анисья не могла вымолвить ни слова: зуб на зуб не попадал.
– Да постой же ты, чудачка! Куда? На, надень хоть мой, дождевик! Мне тут близехонько…
Анисья кинулась прямиком к сельсовету. В улицах непролазная грязь, но она бежала, ничего не замечая.
А дождь шумел и шумел по лужам.
В узком, как щель, леспромхозовском проулке плескались лужи.
