Ещё сумерки радовали мои южные глаза, но насколько в курсе, летом здесь солнце не заходит вовсе, и перепутать день с ночью немудрено.
Пятиэтажки, выглядящие, как декорации к хоррор-фильму, минуем, остаются позади, мы подходим к гаражам.
Все еще хуже, чем я предполагала… Начинаю тоскливо оглядываться на пятиэтажки… Может, там не так уж и плохо?
Хочется возразить, завопить от всей души, но, верная своим принципам, молчу. Только пялюсь злобно на своего спутника. А ему, судя по всему, плевать на мое недовольство и молчаливый протест!
Немного попетляв в лабиринте старых гаражей, подходим к низким железным воротам, с которых давным-давно , еще , должно быть, в советские времена, сошла краска.
Кирилл достает длинный ключ, вставляет в замок.
Створки жалобно и невероятно громко скрипят, а я заглядываю внутрь...
И не выдерживаю, начинаю плакать. Нервы, все-таки, не железные у меня!
— Нет, ну пожалуйста… Нет…
Но Кирилл оказывается совершенно глух к моим слезам и протестам.
А ржавой рухляди, производства середины прошлого века, вообще плевать на эмоции.
Да и, судя по древности раритета, он много чего повидал на своем веку. А уж эмоциональных барышень – до черта.
Древний мотоцикл, советской сборки.
Невероятно древний.
Возможно послевоенный, я такие только в кино видела раньше. Проржавевшее заднее крыло, потрёпанное кресло, напоминающие сиденье велосипеда. И номер советского образца. И коляска!
Ужас! Какой ужас! А, может, все-таки вернемся в пятиэтажкам?
Там, если подумать, даже уютно… Наверно…
— Вот это техника! — заворожённо шепчет мой провожатый.
— Ручку газа до отказа, а тормоза придумали трусы.
Все. Смерть моя прямо тут и наступит.
И стоило ради такого тащить через весь город?
Кирилл лихо перекидывает ногу через мотоцикл, достает второй ключ из кармана и заводит эту ужасную технику. И она заводится, гадость такая! Заводится!
Мне в лицо пыхтит облаком выхлопного газа, и я, прикрыв нос ладонью, спешно отбегаю в сторону.
Кирилл выезжает из гаража, оставляет мотоцикл стоять и, кивком указав мне путь наружу, закрывает двери, ключ оставив внутри помещения.
— Садись, чертовка, прокачу! — с усмешкой приглашает он, снимая кепку. Наконец-то.
Под ней - белокурые волосы. Глаза блестят. В сумраке теряется их цвет.
Я дико устала, и все еще не могу сдержать всхлипов, глядя, как он достаёт из люльки какую-то ужасную лётчицкую дублёнку, и , сняв куртку, натягивает ее на себя.
Тарахтит жуткий мотоцикл, смеется надо мной мужчина.
