Достав из кобуры снайпера пистолет и хозяйственно переправив себе в карман, Краб встал, подняв заодно и своего малость очухавшегося пленника. Точнее, пленницу – он уже определил это совершенно точно, в схватке догадка оформилась лишь мельком, мимолетно, а теперь никаких сомнений не осталось. Содрав с головы капюшон, Краб узрел коротко стриженную блондинку вполне славянского облика.
– Ах ты ж, сука, – сказал он устало, без труда удерживая за вывернутые руки.
Она вполне очухалась, стригла глазами во все стороны, все еще охая и подергиваясь от нешуточной боли в ударенном месте.
Осознавала, что крепенько влипла.
Подошедший Сергей пошевелил носком ботинка искореженную германскую снайперку, криво усмехнулся:"
"– Гера, ты у нас вне конкуренции, завидую… – и, всмотревшись, длинно присвистнул: – Бог ты мой, какая встреча, Лизочка, бывают же встречи на войне…
Это и в самом деле была «вологодская журналисточка» собственною смазливой персоною. Судя по исказившейся рожице, лихорадочно на что-то надеявшаяся, особенно теперь, когда среди пленивших ее обнаружился знакомый, близкий, если можно так с некоторыми основаниями выразиться.
Она опомнилась настолько, что вякнула что-то вроде:
– Мальчики, вы поймите, я…
– Что тут непонятного, – хмуро сказал Сергей, бесцеремонно шаря в нагрудных карманах ее камуфляжа.
На сухую землю сыпалась всякая дребедень – косметические карандаши, зажигалка, мятые долларчики, носовой платок… Вытянув двумя пальцами потрепанную записную книжечку в темном кожаном переплете, Сергей ее привычно пролистнул – сталкивался уже с такими гроссбухами.
– Ну да, Гера, – сказал он скучным голосом. – Стандартный списочек боевых побед. Седьмое марта, последняя запись, «двое»… А ведь это, пожалуй, колонна тюменцев, а? Шагин говорил, у них как раз двое «двухсотых» именно от снайпера… Ну, и далее, то есть – ранее. Лизавета-Лизавета, я люблю тебя за это, и за это, и за то, что ты пропила пальто…
Девушка вскрикнула:
– Ребята, ну вы поймите…
– Заткнись, проблядь, – устало поморщился Сергей.
Ни капли тут не было непонятного. Наоборот, все понятно до донышка: жизнь тяжелая, работать не хотца, денежек не хватает то ли на свадьбу, то ли попросту на красивую жизнь, а здесь за каждую мишень платят зелененькими, в зависимости от званий… Все понятно, незамысловато и противно до тошноты.
– Она Булгака положила, – сказал Краб внешне равнодушным голосом. – Груз «двести» теперь Булгак.
