Разумеется, тот так и лежал, спутанный, а сидевший над ним на корточках Краб рассказывал пленному что-то увлекательное – настолько увлекательное, что связанного прошиб цыганский пот и он, полное впечатление, был близок к обмороку.
– Ну, рассказывай, сиротинушка, – сказал майор, тоже опускаясь на корточки. – Рассказывай, кто ты таков есть и как докатился до такой жизни. Вот тебе мое удостоверение, для ясности… А во вторых строках моего письма могу поведать кодовое слово «Георгин».
Говорит оно тебе что-нибудь?
– Еще как, товарищ майор! – радостно возопил связанный. – Пион я, Пион! Я ж к вам шел, должен был дать белую и зеленую, когда стемнеет, ждать от вас красную и белую…
Испытав несказанную радость, майор, однако, никак этого не выказал. Наоборот, нахмурился:
– То ты – Пион, то – мусульманин, Бадруддина знаешь…
– А что тут удивительного? – зачастил пленный. – Я ж оттуда… был оттуда… словом… Что мне было кричать, когда этот начал вопить «Аллах акбар»? Я думал, наши… то есть ихние…
– Запутался ты, я смотрю, уважаемый, – холодно сказал майор.
– Меж нашими и вашими…"
"Сплошные «Три мушкетера», – подхватил Краб, человек начитанный, как подобает морскому офицеру, пусть и бывшему. – Папенька Мушкетона изобрел веру смешанную, позволявшую ему быть то католиком, то гугенотом, – смотря кого приходилось грабить. Вот и этот сперматозоид… из таких. Из шатких.
– Я – Пион! Пион, понимаете?
– Тебя как зовут? – задушевно спросил Краб.
– Иван…
– Ну да? А на мусульманский манер? Только не притворяйся, что у тебя мусульманского имечка нету…
– Ну, А бдаллах…
– Так Ваня или Абдаллах?
– Ваня! Ваня! – заорал тот с ноткой истерики. – Ну что вы комедию ломаете? Я же говорю – Пион, Пион, Пион! К вам я шел!
– Я тебе вообще-то верю, – признался майор. – Вот только не думай, что мы от восторга тебе на шею кинемся, умиленные слезы лить будем… тебе, щенок, еще отмываться предстоит тремя мочалками, а то и с наждачком… Уяснил?
– Каюм мне обещал…
– Все равно, милый, – сказал майор.
– Ну, не с тремя мочалками – с двумя. Возможно, исключим и наждачку. Однако ты не воображай, что делаешь мне, убогому, одолжение. Ты не мне одолжение делаешь, ты свою шкуру спасаешь…
– Я…
– Хватит ныть! – произнес майор так, что Ваня-Абдаллах поперхнулся остальными словами. – Что с Каюмом?
– Да ничего с ним.
