Он был почти уверен, что, если вдруг кто-то перережет проклятую веревку, которая стискивала его запястья, руки оторвутся от тела и упадут подобно сухим ветвям, лишенным жизненных соков.
Сегодня утром Сандра не появилась, и они остались без своих жалких глотков воды. Но она все-таки была в соседней комнате, это точно. Она приходила очень рано, было еще темно, — наверное, потому, что она должна сегодня вернуться к своей работе.
Вернуться к своей работе, будто ничего не случилось. Словно у нее дома не сидели на цепи две девочки и двое мужчин.
Словно не было этих трупов, зарытых в ее саду. Словно она вела обычную жизнь, рядом с обычным мужчиной.
Кто в забытом богом захолустье мог догадаться, что́ прячется за изгородью этих огромных владений?
Кто в деревне хоть на секунду мог себе представить, что эти милые соседи на самом деле опасные психопаты? Серийные убийцы?
Кто мог прийти на помощь пленникам?
Никто, это очевидно.
Впервые в жизни Вильям мечтал увидеть поблизости жандармов.
Он бросил взгляд на брата, распростертого напротив, лицом к стене.
Все еще ни жалобы, ни стона, ни вздоха. Ни одного слова вот уже много часов.
— Раф? Можешь поговорить со мной? Пожалуйста…
— Поговорить о чем? — буркнул брат.
— О чем хочешь. Мне полегчало бы, если бы мы поговорили.
Рафаэль попытался сесть у своей стены ценой напряжения, которое отняло у него последние силы.
— Ты помнишь Марию?
— Марию? Погоди… Нет, что-то не припоминаю.
— Ну, ту девчонку, с которой я гулял перед тем, как жениться на Дельфине.
— А, да! — вспоминает Вильям с улыбкой.
— Я был еще мальчишкой, но помню… Та еще штучка!
— Это точно!
— Почему ты заговорил о ней?
— Не знаю. Просто подумал о ней.
Вильям вытаращил глаза:
— Как ты можешь думать о бабе, которая вешалась на тебя двадцать лет назад, когда мы в таком дерьме?
— Только так можно выжить в тюрьме, братишка. Думая о том, что хорошего было в твоей жизни. Или так, или наложить на себя руки. Если только ты сам не спятишь. Проблема в том, что тут ты не можешь покончить с собой.
Остается только сойти с ума. Но на это нужно время.
Вильям почувствовал, что каменеет от холода.
Лишиться рассудка перед тем, как умереть. Вот и вся программа.
— Конечно, ты прав. А я могу думать только об одном — об этой чертовой веревке! И еще о своем желудке.
— Забудь о своем желудке, — посоветовал Рафаэль. — Думай о чем-нибудь хорошем. О чем-то добром, приятном…
Вильям попытался сосредоточиться, чтобы не зацикливаться на веревке. На боли и безнадеге.
