Чистилище Сталинграда. Штрафники, снайперы, спецназ (сборник)

Не хватало еще погибнуть от случайной мины.

– Не бойтесь, товарищ комиссар, – ляпнул смуглый штрафник с трофейным пулеметом. – Фрицы на предельной дальности бьют, с трех километров. Сами гляньте, никакой прицельности.

Он простодушно показал рукой в сторону очередного разрыва. Мины падали неточно, то с недолетом, то уходили в сторону.

– Я не боюсь, – ответил политработник, отряхивая землю. – По местам, товарищи. Воронков, проводи меня. Иван Андреевич, вы идете?

Последние слова были обращены к особисту Стрижаку.

– Пока останусь, – ответил тот. – А вы поспешите. И лучше сделайте крюк, напрямую идти нельзя, под мину угодите.

– Разберусь, – с достоинством ответил комиссар.

Но к совету прислушался. Сделал без особой нужды огромный крюк в сопровождении Воронкова. Тот вернулся часа через полтора, усталый, но довольный. Теперь в политотделе знают, как тяжело приходится политрукам. На обратном пути Воронков сосчитал тела убитых немцев, их оказалось четырнадцать, в том числе офицер. Вернувшись, похвалил Елхова за умело проведенный бой.

При этом поглядел на отличные швейцарские часы, доставшиеся комбату от мертвого немецкого офицера.

– Целый взвод уничтожили, – сказал Воронков.

– Взвод – это сорок солдат, в крайнем случае, тридцать. А здесь всего отделение.

Старший политрук чувствовал себя обойденным. Черт с ними, трофеями, хотя долговязый штрафник мог отдать ему швейцарский хронометр. Мог, но не захотел. А ведь Воронкову предстоит подписывать представление на снятие судимости и возвращение офицерского звания.

А если политрук роты сочтет, что оснований для этого нет? Бывший капитан неплохо сработал, но кровью вину не искупил. Значит, не время ему выделываться и строить из себя командира.

Тем временем проницательный особист Стрижак поманил пальцем Надыма и весело предложил:

– Чего прячешься? Выкладывай трофеи. Хотел мне их отдать, да постеснялся, так, что ли?

– Хотел, – согласился уголовник и с натяжкой усмехнулся. – Желаю внести в фонд обороны.

С этими словами выгреб из карманов пачку разлохмаченных немецких марок и советских червонцев, массивный золотой перстень и колечко попроще.

Деньги особист спрятал в полевую сумку, а перстень с монограммой на печатке внимательно рассмотрел.

– Ценная штука, можно пулемет купить. Выходит, ты, штрафной боец, пулемет у Красной армии украл?

Лицо Стрижака, загорелое, с ранними склеротическими жилками у глаз, налилось багровым. Внешнее добродушие уступило место жестокой властности.