— Как вы думаете, Бриггс, долго еще так протянется?
— Не могу вам сказать, миледи, — ответил дворецкий тем же ровным, спокойным тоном, каким он ответил бы на любой вопрос, касающийся домашних дел. — Я пришел доложить, — продолжал он тем же тоном, — что подам завтрак через четверть часа.
— Я не хочу есть.
— Позвольте заметить, миледи, нам всем надо поддерживать свои силы. Я думаю, что вам все-таки нужно покушать.
— Ну тогда пришлите мне чего-нибудь сюда. Я не могу оставить его светлость в таком состоянии одного.
— Осмелюсь сказать, миледи, что вам надо подумать и о себе. Вам нельзя оставаться целый день взаперти. А чтобы оставить его светлость одного, об этом и речи нет. С ним будет сидеть другое лицо, я договорился.
Одиночество обострило чувствительность Камиллы. Она заметила несколько необычную интонацию Бриггса — что в другое время пропустила бы мимо ушей — и живо переспросила:
— Другое лицо? Кого вы имеете в виду? Кого-либо из слуг?
— Не то чтобы из слуг, миледи. Здесь моя дочь, и она готова сменить вас на это время.
— Ваша дочь? Как странно, Бриггс, я совсем забыла, что вы человек семейный. Где она?
— В коридоре, за дверью, миледи. Смею вас уверить, что на нее вполне можно положиться.
Первый раз губы Камиллы сложились в слабую улыбку.
— Иначе она вряд ли была бы вашей дочерью, — сказала она. — Я хотела бы ее видеть.
Бриггс подошел к двери и немедленно вернулся.
— Моя дочь Сюзанна, миледи, — сказал он.
— Здравствуйте, — сказала леди Камилла тоном, чуть-чуть преувеличенно вежливым, каким хорошо воспитанные женщины обычно разговаривают с теми, кто ниже их по общественному положению.
— Здравствуйте, — ответила Сюзанна. В ее тоне послышался глухой вызов, и Бриггс неодобрительно щелкнул языком, заметив, что она не добавила «миледи».
Сама не сознавая почему, Камилла вдруг почувствовала, что эта девушка к ней относится враждебно. Это вовсе не была та девушка, которую она ожидала увидеть. Перед ней стояла женщина, в поведении которой чувствовались затаенный вызов и недоброжелательство.
Она собиралась поздороваться со вновь пришедшей и уйти, но что-то побуждало ее остаться и выяснить, что же кроется за этим выражением лица — и вызывающим, и одновременно испуганным. Это была странная сцена. Не говоря уже о приличиях, на всех троих действовало, что они находятся в комнате тяжелобольного, и поэтому они говорили приглушенными голосами, из уважения к ничего не видящему и ничего не слышащему больному.
