Поэтому сначала в институт, потом в декрет. Идея хорошая, но, как известно, в раскоряку жить нельзя. Или — или.
Даша с тоской рассматривала витраж за его плечом. Цветное стекло живописно изображало жуткую сцену последних минут великомученика: несчастного то ли душили, то ли топили, в общем, безвинно убивали.
«Вот помер человек, так хоть память осталась. А я? Сгину, никто и не заметит». Ей захотелось к кому-нибудь прижаться. Хоть к дубовому столу.
— Если ребенок в саду, — продолжал Илья, цепляя вилкой ветчинный завиток, — иди работать.
— Здесь? — она горько рассмеялась. — Кем? Специализация у меня по русскому искусству. Надо заново идти учиться. В Союзе без диплома никуда не брали, а здесь и вовсе никто разговаривать не станет.
Мужчина сложил приборы и махнул рукой официанту , показывая на пустой бокал.
— Хочешь, я в Праге открою салон, все равно собирался расширять дело. Будешь у меня работать.
Даша поперхнулась.
— Прости, что ты сказал?
— Открою салон, будешь у меня работать, — и нежно прижал ее руку к губам.
«Хотела же посмотреть гороскоп, так нет, поленилась, — подумала молодая женщина, выдирая свою руку, — голову даю на отсечение, на сегодня у меня — смерть от кондрашки».
Его поцелуй, как ни странно, отрезвил, вернув способность рассуждать здраво. Красавец-ювелир, или кто он там был на самом деле, не мог влюбиться в нее ни с первого взгляда, ни со второго. Лет пять назад, может быть, но сегодня… Если только в фотографию на паспорте.
«А может, он и вправду маньяк?» — перед глазами возник эпизод с Ольгиной грудью.
— И кем же я там буду, — с усмешкой поинтересовалась она, — швейцаром? Или мне уготована блестящая карьера продавщицы? Представляешь, как будет здорово: в нагрузку к элегантным подвескам не менее очаровательная история о первых серьгах, выкопанных Вулли в Уре. Как ты думаешь, повысит это торговый оборот? Или, например, могу напильником бриллианты обтачивать…
В глазах собеседника блеснул злой огонек.
— А кем же ты хочешь быть? Биллом Гейтсом с лицом Софи Лорен?
— Нет, Софи Лорен с лицом Билла Гейтса.
— Встав, она взяла в руки сумочку, намереваясь гордо швырнуть деньги на стол и удалиться. Не хватало еще, чтобы каждый сопляк (а он, очевидно, был младше) вел себя как отец-кормилец.
Но, раскрыв кошелек, молодая женщина с ужасом сообразила, что вот этого как раз и не нужно было делать. Мелочи набиралось приблизительно доллара на два. Высыпать их на стол и уйти — оставить по себе память городской сумасшедшей.
