Чижик - пыжик

— Химку хуевую подсунул, — перевел он речь кореша, проверяя, надежно ли привязал левую ногу, и принялся за правую. — Пега язык заглотил, заточкой выковыривали.

Теперь понятно, почему он мычит. От плохой химки во время прихода язык может чуть ли не в желудок провалиться, из-за этого и дохнет большинство наркомов. Шлеме до выхода оставалась неделя. Жадность и сгубила фраера. Все выгадывает — в пизду нырнет, из жопы выглядывает. И сел из-за этого. Открыл он подпольный винзаводик, но не захотел делиться и отгреб срок да еще и строгача, хотя шел по первому разу.

Это же как надо было судью попросить?! Теперь и на зоне пришло время расплачиваться. Шлема вертел головой, стараясь увидеть, что ждет его впереди. Кроме пламени там ничего не было. Даже если ленту запустят на самую быструю скорость, до противоположного конца доедет лишь кучка пепла. Шлема отворачивался, закрывал глаза, а на лице появлялась новая россыпь капель величиной с мелкую сливу. Он пытался что-то сказать, но из набитого стекловатой рта доносились еще менее вразумительные звуки, чем из Пегиного. И я пожалел курносого.

— Сожжете его, а кто мне долг вернет? Я же отстегнул ему на… — я замялся, будто не хотел говорить, что мне должен был подогнать Шлема.

— Это твои проблемы, братан, — сказал Филя, закончив привязывать правую ногу. — Бери с него, что хочешь, пока он не поехал на прогулку!

Шлема задергался энергичнее, всем своим видом показывая мне, как много заплатит, если спасу.

— Может, уступите его за химку? — предложил я.

Четверо палачей забыли о жертве.

— Каждому по полтора куба будет.

Четверка переглянулась. Сжечь Шлему они и завтра успеют, никуда он нахуй не денется. Да и мокрухой вязаться не очень хотелось. Пега яростно задергал головой и замычал. Филя перевел его пламенную речь:

Я нырнул за печь, достал из нычки пузырек с темно-коричневой жидкостью. Хорошая была нычка, но больше ею не попользуешься, Филя найдет и будет регулярно проверять. Он посмотрел пузырек на свет, зачем-то понюхал пробку.

— А если и эта говно?

— Тогда я сам привяжу к ленте и Шлему, и того, кто мне ее проиграл, — пообещал я.

Они пошли колоться и не вернулись. Химка была что надо. Я сначала потушил форсунки, чтобы Шлема получше проникся свалившимся на него счастьем, а только потом отвязал его. Воняло от моржа, как от общественного жидовского сортира. Выплюнув стекловату, он прошепелявил картаво:

— Расплачусь, бля буду! Не пожалеешь!

Помнил он обещание, пока давал его.