А ещё в его взгляде мелькнуло невольное уважение – видимо, к той слепой преданности, когда человек готов идти на смерть, чтобы сдержать данную ещё в раннем детстве клятву, и отказывается предать того, кого считает своим спасителем.
– Мальчиков привезли? – спросил герцог у своего заместителя, когда дверь за теми, кто увёл кучера, закрылась.
– Да. Они уснули в дороге, сейчас спят в одной из комнат под присмотром наших людей.
– Пусть спят. Теперь уже особой спешки нет. Утром Севилиан с ними поработает.
– Да, ваша светлость, – серебряный дракон слегка поклонился.
– И… Рэйфонд… Вы собрали сведения обо всех моих… потомках? – похоже, этот вопрос дался моему дракону нелегко.
– Да, ваша светлость.
– Их много?
– Из живых кровных – шестьдесят семь, считая Риварта. Плюс супруги и пара некровных ветвей от усыновлённых в разное время детей. Итого – девяносто три.
– У них… всё в порядке?
– Да. Брейн, отец Риварта, был единственной чёрной овцой, от которой отреклась семья.
Остальные поддерживают друг друга в той или иной степени, и в целом вполне благополучны. Не все богаты, скорее крепкий средний класс, чуть выше или ниже, но до трущоб больше никто не скатился.
– Хорошо. Пришлёшь мне списки, – с этими словами герцог развернулся и вышел из комнаты, всё так же держа меня за руку.
Он прошёл немного по коридору и вошёл в одну из дверей, закрыв за нами дверь. Кажется, это тоже была гостиная, сложно сказать, освещена она была лишь тусклым светом убывающей луны.
Едва мы остались одни, как я очутилась в объятиях дракона, он крепко притиснул меня к себе, зарылся лицом в волосы и тяжело задышал, как человек, пытающийся сдержать слёзы.
Я тоже обняла своего дракона, тоже прижалась к нему, насколько могла, и так притиснутая к его сильному телу. Снова стала гладить по спине, куда дотянулась, даже в грудь поцеловала, хотя вряд ли он это почувствовал через одежду. В общем, утешала, как могла.
Не знаю, как долго мы вот так простояли, но постепенно дыхание Вандерика стало успокаиваться, он потёрся об мою макушку щекой и тяжело вздохнул.
– Я эгоистично отстранился от своих потомков, боясь боли потери, – его голос звучал глухо, то ли от эмоций, то ли из-за моих волос, может, от того и другого сразу. – Но, мне кажется, сегодня мне было в разы больнее – осознавать, что пережил ребёнок моей крови, и что в моих силах было всего этого не допустить. А я допустил.
