И теперь нижний, земной огонь выедал их смолевые корни, отчего сосны в три обхвата низвергались, вздымая огненные волны, спадающие со склонов. А порою дерева валились десятками, скатывались вниз, и уж на земле, сочлененные вместе, вспыхивали разом, образуя костры великие по кругу всего кургана. Пламя с гулом уходило в небо, от жара, будто свечи, возгорались иные сосны у подножия, и в тучах с отсветом багровым протаял, прогорел великий проран, куда и устремился черный дым.
Геенна огненная!
Даже бывалые ватажники, виды повидавшие, невольно цепенели и таращили глаза, но только в первые минуты, а потом стали тянуть руки и греться от сего огня, поскольку студеной была пора, и покуда не остынет сие пепелище, не ступить было на него, и тем паче, копать.
Лишь инок Феофил без дела не стоял: рядом с пожарищем срубил дерево и принялся тесать балки для креста.
Еще без малого сутки пылал и тлел курган и будто бы оседал вместе с пеплом. Земля прокалилась, ровно печь, и невозможно было на нее ступать, ибо дым шел из-под ног.
Ушкуйники варили себе пищу, поставив котлы на уголья или вовсе на горячий песок, а на другой, третий и прочие дни спали, развалясь на склонах, золою осыпанных. Но инок не стал дожидаться, покуда курган остынет, взвалил крест на спину и пошел по огненным угольям, исполнять урок свой. Вознес, водрузил на самой вершине да изрядно сажей перемазался, и посему, покуда подымал, излапал черными руками свежетесаную древесину. И не узрел, занятый благим делом и молитвой, когда сгорели у него подметки сапог, не почуял, как до мяса подошвы спалил.
Лишь спустившись вниз, сие обнаружил и на радость себе муки великие испытал.
Взирая на подвиг его и мужество, вдохновились ушкуйники и, взявши заступы, отправились копать склоны кургана. А прокаленный песок сыпучим сделался, только отроют яму в сажень глубиною, втыкая стрелы, нащупают кости – совсем уж близко! Но стены обрушатся, и приходится товарищей откапывать, заживо схороненных.
В одном месте кое-как добрались до еще горячих костей, выбросили наверх, а сами всю землю вокруг сквозь персты пропустили – не то что золотой личины или сапожка, малой монетки не отыскали. Черепа обухом перекололи, кости перемолотили – кроме золы, ничего не нашли...
Опрята еще не верил, что обманул его ушкуйник, а с ним вкупе и Анисий, ибо своими глазами зрел личину причудливую из золотой жести, усыпанную по краям узором сканным.
