Капитан Говоров – моложе себя нынешнего, подполковника, на три года, а веселее и счастливее настолько, что он сам не сразу узнал свое лицо. Рядом – девушка в пилотке и гимнастерке, с пышной русой косой.
Он и она. Миша и Тася. Два человека, полюбившие друг друга на войне и разлученные этой войной навеки.
– Михаил Иванович…
Говоров поднял глаза. Заведующая смотрела сочувственно. Она все понимала. Понимала, что на войне всякое случается! Даже любовь.
А от любви рождаются дети.
И какое же счастье, если у этих детей есть родители.
Или хотя бы кто-то один из них…
– Михаил Иванович, вот это было на девочке.
Заведующая протянула ему медный крестик на черном шнурке.
– Я, конечно, его сняла и спрятала. Сами понимаете… Узнаете?
Говоров взял крестик. Шнурок обвился между пальцами.
…Тася, конечно, прятала крест под гимнастеркой. Но когда на минуточку прибегала к Говорову в блиндаж и они падали на его нары, или тайком встречались в медсанбатовской землянке, или просто находили укромное местечко где-нибудь в кустах, крестик метался по ее груди, путался в волосах, обвивался вокруг ласкающих пальцев Говорова.
Сам он, хоть и был крещен несмышленышем, свой крест снял и выбросил, когда вступал в пионеры (все его друзья так сделали под плач матерей и вой бабушек), и равнодушно относился к «предметам культа», как это называлось. Но Тасин крестик был как бы частью ее тела, Говоров не мог даже представить Тасю без него!
И вот теперь крестик остался без Таси…
– Да.
Узнаю, – кивнул Говоров.
– А это, – заведующая подала ему помятый бумажный треугольник, – это то самое неотправленное письмо. По нему я вас и нашла… Извините, мне пришлось его вскрыть.
Говоров развернул треугольник со своим именем и номером полевой почты. Открылись строчки, написанные ровненьким почерком:
«Здравствуй, любимый мой Мишенька! У нас родилась девочка.
Я назвала ее Лилечка. Надеюсь, ты не против…»
Он смотрел на карандашные буквы и словно бы слышал Тасин голос: «Здравствуй, любимый мой Мишенька!»
Раньше, когда он слышал ее голос, его сладкая дрожь брала, он ни о чем не мог думать, кроме ее губ, которые произносили эти слова!
«Здравствуй, любимый мой… любимый мой…»
Говоров свернул письмо:
– Где она?
Печальные, усталые, все понимающие глаза заведующей улыбнулись:
– Идемте.
