– До поры до времени!
Говоров закрыл за собой калитку, а майор снова сел в машину.
Черная «Победа» стояла у Дома с лилиями, как бессонный сторожевой пес…
Тася тряслась в холодном коридорчике. Говоров чуть ли не за шкирку втолкнул ее в столовую:
– Ты почему еще здесь? Ты почему вернулась?
– Т-теб-бя жд-ду, – простучали ее зубы.
– Меня ждешь?! – Он в ярости сорвал шляпу, швырнул на вешалку, промахнулся, конечно, и еще больше рассвирепел: – Я же сказал! Я приказал!
У него в горле пересохло от злости на это непослушное, своевольное бабье.
Приказал же сидеть в окопе – нет, полезла на передовую!
– Я приказал, чтобы духу вашего не было в этом доме! – шарахнул он кулаком по стене.
– Лиля с Варварой в деревне, не волнуйся, – не попадая зуб на зуб, ответила Тася.
– Но ты-то почему здесь, Тася?! Ты что, не понимаешь, что здесь опасно?!
Только сейчас Говоров заметил, что она плачет. Эх, все лицо залито слезами…
– Ты меня ругай, не ругай… Ну кто я тебе? Я прислуга, меня не тронут… Ну не могла я уехать!
– Таська… – бессильно выдохнул он.
– Миша! – Тася кинулась ему на шею, вцепилась в отвороты пальто: – Миша! Я тебя никуда не отпущу!
Да и он тоже не мог ее отпустить.
Бормотал:
– Таська, Таська!
Зарывался лицом в ворох кудрей, которые почему-то пахли скошенной травой. Как это может быть – чтобы зимой волосы пахли летом?..
А на улице Полищук курил одну папиросу за другой. Поглядывал на окна.
Все окна были темны, только в одном маячил слабый огонечек…
* * *Говоров лежал и вспоминал, как там, на фронте, они с Таськой, бывало, вцеплялись друг в друга и падали в любовь, где только удавалось уголок для приюта этой самой любви найти.
Вот и сейчас – рухнули на жесткий неудобный диван, ничего не зная и не видя, кроме утоления мучительной жажды друг в друге, а потом, когда утомились и насытились, прикрылись в нетопленом доме чем попало: покрывалом диванным, одеждой своей… Говоров закутывал больше Тасю – самому было жарко, так жарко… и так блаженно!
– Как же я люблю тебя, Таська! – вздохнул он счастливо.
– Кажется, всю жизнь любил. Сто лет… и три месяца!
– Миша, а помнишь, как ты стучался ко мне в дверь? – спросила Тася, лежа головой на его животе. Разлохмаченные кудри мягко светились в полумраке. – Я тогда из последних сил держалась. Губу прокусила до крови, чтобы не крикнуть: «Люблю тебя!»
Михаил крепче прижал ее к себе:
– А я-то думал, только мне одному тошно!
Она безотчетно гладила его руку.
– Хорошо, что ты вернулась, – тихо сказал Михаил.
